— Я бы хотел, чтобы ты меня загипнотизировал и я вспомнил давно забытый фильм.
— Так-то я больше по смотрению-в-линию, — шевелит он губами. — И по похудению.
— Пожалуйста. Это важно.
— Попробуем, — пожимает он плечами.
И тащит этот огромный мел по земле, и я смотрю. Действует, поскольку я все глубже и глубже проваливаюсь в какой-то великолепный транс.
— А теперь, — шевелит он губами, — вспомни тот фильм, который хочешь вспомнить.
И я вспоминаю, хотя бы что-то.
Метеоролог меряет шагами пещеру. Он не находит радости. Не находит покоя. В будущем его ничто не ждет, и все же он должен его дождаться. Я «слышу» за кадром его голос (рот?):
— Я не нахожу утешения в своих исследованиях будущего. Это не более чем изматывающий путь к моей смерти и смерти всех остальных. Изобретенная мной машина без преувеличения принесла мне смерть. И все же я на нее подсел. Включаю по утрам и целый день таращусь в экран, ищу то да се, смотрю, что будет. Возможно, времяпрепровождение будет радостнее, если смотреть в другую сторону, в прошлое, которого уже нет, которое уже не может причинить вреда. Возможно, побалую себя безобидной ностальгией; успокою душу так же, как успокаивают ее беби-бумеры за просмотром «Счастливых дней». И я сейчас не о пьесе Беккетта, которая никому душу не успокоит, — с ее-то погребением, зудом от муравьев и Потси[149].
Так что метеоролог щелкает рычажком, и изображения на экране идут в обратном направлении, пока компьютер кадр за кадром предсказывает прошлое.
Уличная сцена в Нью-Йорке. Идут задом наперед пешеходы, на дорогах едут задом наперед машины. Метеоролог хочет найти какую-то сцену из собственного детства, одно-два счастливых воспоминания, какое-нибудь утешение, как вдруг замечает нечто странное. В этой среде есть некие «сущности», которые двигаются
— На сегодня время сеанса закончилось, — шевелит губами крохотный гипнотизер.
Я прихожу в себя.
— Получилось записать? — спрашиваю я.
Он включает свой катушечный магнитофон, и мы оба «слушаем» тишину, которая слово в слово повторяет мой рассказ. Я киваю.
Он кладет курицу в свой чемодан и собирается уходить.
— Завтра в то же время? — шевелю я губами ему вслед.
— Конечно, — шевелит он, не оборачиваясь.
Теперь я снова один, в лесу, с огромным куском мела (для меня не огромным) и чувством ностальгии. Здесь все по-другому, чужеродно, тихо. Я с трудом узнаю себя. С трудом узнаю свою жизнь. Это, конечно, я. В этом сомнений нет. Но кто я? Словно не хватает постоянного потока шуток за мой счет, как я их теперь понимаю. Скверных, обидных шуток. Пропали. И осталась серость. Пусть шутки были нелепыми и унизительными, они хотя бы были. Оставшаяся без них дыра ничем не заполняется. Я болезненно ощущаю пространство, которое занимали эти мысли, и время, которое из-за них потратил. Это время можно было провести с пользой — продолжать учиться физике, или французскому, или истории, или гобою. Но его не провели с пользой, и больше оно недоступно. Отсюда мне видно и собственного временного червя, и он приближается к конечной точке.
Теперь утро. Ничего не случилось, ничего не думалось в этом тусклом мире. Из леса выходит афроамериканский гипнотизер с курицей и магнитофоном.
— Готов? — шевелит он губами.
Я киваю. Чем быстрее я вспомню фильм целиком, тем быстрее смогу пойти к Инго и просить о помощи, о прощении.
Он достает курицу, берет мой мел и проводит черту. Мы с курицей таращимся на нее вдвоем, вдвоем завораживаемся.
— Рассказывай, — шевелит гипнотизер губами.
Курица ничего не отвечает, но начинаю я.
