Я всегда любил Олеару, как и все мужчины, многие женщины и многие трансы всех видов и размеров, так что заняться с ней любовью — это все равно что исполнить мечту.
— Ладно, попробую. Как отблагодарить тебя за все, чему ты меня научила?
— Просто иди. Твоя свобода и есть моя благодарность.
Я ее обнимаю и убегаю. Никогда не забуду эту чудесную санитарку психиатрической больницы!
Оказавшись у массивного основания, я подхожу к Олеаре Деборд, как подходят к потенциальной возлюбленной: с нежностью и большим уважением, все время репетируя вопросы о согласии, что обязаны предварять сеанс занятий любовью. Ибо, как и всё во вселенной, что есть не ничто, Олеара Деборд разумна, и, может, нам в животном и кукольном царстве не дано понять ее слишком медленный жизненный цикл, но это еще не делает ее хуже нас. «Эфемерность не есть показатель превосходства», — гласит слоган на утомительно длинных маршах гор. Конечно, так и есть. Иначе бы людям пришлось признать, что дрозофилы лучше их. А они — наши равные. Олеара, рожденная полтора миллиарда лет назад после столкновения тектонических плит, извержения магмы, великолепных фрикций, стоит гордо и возвышенно, наблюдая за этой страной, точно недремлющий страж. Я снова подхожу к ней — на сей раз не как исследователь, не как ищущий ответов, но как тот, кто ухаживает. Ухажер. В любви не ищут ответов; в ней ищут единства. Единственный ответ в единстве — «да», ибо в единстве нельзя сомневаться. Это извечно и навсегда акт веры, полное принятие другого. Когда открываешься ему (ей, тону), когда можешь отринуть эго, когда сливаются «я». Вопросы по определению рациональны, дистанцируют, оскорбляют — они противоположность любви. И вот я обращаюсь к Олеаре со списком вопросов о согласии на романтическое сближение.
— Привет, — говорю я.
— Здравствуй.
— Ты очаровательна. Можно тебя поцеловать?
— Можно, — говорит она.
Я целую ее — и ощущения хлещут, как из рога изобилия.
— Можно ласкать тебя? — спрашиваю я.
— Можно.
Я ласкаю ее, и, хоть она сделана из гранита, я чувствую, как она трепещет.
— Можно войти в тебя? — спрашиваю я.
— Можно.
