Зримый мир изменился. Мой двойник знаменит. Я вижу свое лицо на бортах автобусов. На билбордах. На плакатах в витринах книжных магазинов. Оказывается, я уже написал книгу о фильме Инго. Она издана. Стала международной сенсацией. Книга называется «Восстановление» — игра слов, полагаю, с отсылкой к реконструкции утраченного фильма по памяти и к тому, что этот процесс каким-то образом спас меня самого. Я бы точно не стал ее так называть. Ужасное название. На обложке моя фотография. Та же, что и на билбордах и автобусах. На ней я в ермолке. Ужасная обложка. Почему я в ермолке? Я не еврей. Ощупываю темечко. Никакой ермолки. Ну? Поэтому меня теперь никто не узнаёт? В конце концов, похоже, я тут знаменитость. Возможно, стоит приобрести ермолку в «Уолгринс». Тут я замечаю свое отражение в витрине книжного. Грязный, борода свалявшаяся, очки потресканы — вылитый канонический образ из классического фильма Эйзенштейна «Патинко». У меня нет самодовольного лика моего богоизбранного доппельгангера. Нужно найти, где помыться. Нужно найти чистую одежду. Нужно приобрести или взять напрокат ермолку. Но сперва — нужно увидеть книгу.
Я вхожу в книжный и ловлю на себе враждебные взгляды — очередной бездомный, что хочет укрыться от стихий. Бездомные незримы, пока не вторгаются в недружелюбное окружение. И тогда — ого-го как зримы. Я смотрю на полку с бестселлерами. «Восстановления» там нет. Есть место для книги, но полка пуста. Я подхожу к кассирше. Она поднимает взгляд, быстро прячет свое отвращение.
— Да?
— Мне нужно «Восстановление».
— Не сомневаюсь, — говорит она, не успев себя одернуть.
— Книга.
— Распродана.
— Правда?
— Нет, вру.
— Правда?
— Конечно, не вру. Зачем мне врать? Да что с вами не так? Она распродана во всем городе. Это все знают.
— А.
— Я могу помочь вам чем-то еще,
Ее «сэр» режет как нож.
Я качаю головой и ухожу. Мне не получить книгу. Это совпадение или часть какого-то запутанного сюжета? Неважно. Я добрался сюда. Я продолжу идти. Следующий шаг — привести себя в порядок. Хоть прошло столько времени, у меня в кармане все еще лежит большая связка ключей от квартиры. Если Доминика нет дома, может, получится проскочить, помыться и переодеться. Потом, может, связаться с Барассини и продолжить работу над истинной версией фильма.
Ключи все еще подходят. Доминика нет, но все мои вещи пропали. Доминик выкинул мои пожитки? От этого зловонного бегемота всего можно ожидать. Даже спального кресла нет — сменилось на огромный гамак между двумя недавно установленными двутавровыми балками. Я с трудом узнаю свой дом. Хотя бы душ еще на месте, но ручки холодной и горячей воды передвинули на десять сантиметров выше моей головы — полагаю, чтобы этому смрадному мамонту было сподручнее. В конце концов, маловероятно, что при своем-то весе он способен даже чуть-чуть нагнуться, чтобы включить воду. Вдруг поэтому от него и разило? Может, теперь он благоухающий лимоном левиафан. Узнавать я не намерен. Поднимаю руку и включаю душ. Приятно, но времени нежиться нет. Как можно быстрее мою бороду со средством под названием «Шампунь для большого человека» и тороплюсь прочь. Одежду Доминику делали на заказ в компании фумигационных палаток. Я даже не могу затянуть ее ремнями, потому что ремни длиннее всего моего роста. Все же нахожу его наручные часы, которые садятся мне на талию. Выглядит не лучшим образом, зато одежда чистая, а другого варианта нет. Я набиваю пару его ботинок скомканными носками из комодов, это помогает.
Поднявшись в ванной по приставной лестнице, я могу посмотреться в зеркало. Из-за полосатого фумигационного наряда и гигантских ботинок я похож на клоуна. Возможно, мне это в чем-то на руку. Америка любит клоунов. Ну, не совсем, но все же больше, чем мужчину еврейской внешности, который расхаживает в клоунском костюме. Если наложить белый грим, возможно, любой мужчина, женщина или небинарная персона с легкостью сможет выйти на улицы, и в то же время это мне позволит добраться до своего двойника, не привлекая внимания к нашему физическому сходству и не пугая этим людей. Я нахожу гигантский тюбик белого грима, с помощью которого Доминик перевоплощается в Толстяка Арбакля, и, не скупясь, размазываю по лицу, а потом черным тушевым карандашом рисую себе невинные брови Харри Лэнгдона. Теперь я выгляжу безобидно.
