— Хеен, — обессиленно прошептал он.
— А ты что думал? — негромко рассмеялся недавний ученик. — Разве мог кто-то, кроме корепта, неслышно подойти к баль?
— И ты не смог бы, — усмехнулся Зиди, поняв, что подвешен за руки к суку, а его ноги и туловище накрепко примотаны к стволу этого же дерева. — У тебя амулет неслышного шага на шее. У Седда украл? Или подарил его тебе тан?
— Одолжил. — Хеен выпрямился, играя ножом Зиди. — Мне чужого не надо, в отличие от тебя. Я и нож этот оставлю. Вот! — Корепт бросил нож к ногам учителя.
— Был рабом, рабом и сдохнешь, — процедил сквозь зубы баль.
— Нет, — покачал головой Хеен, шагнул в сторону, вывел из зарослей лошадь.
Через спину коня была перекинута связанная и завернутая в ткань Рич.
— Вот моя свобода, — шутливо поклонился он Зиди. — Ты думал, что Седду нужен был ты? Нет, ему нужна была она. А мне нужна свобода. И я ее получу.
— Ты не пройдешь Борку! — скрипнул зубами баль. — За ней охотится еще и Димуинн.
— Это забота Седда. — Хеен выпрямился. — Он ждет меня перед Боркой. Впрочем, какое тебе дело, куда я ее повезу? Может быть, обратно в Скир. Хотя зачем мне врать? Тебе же ведь недолго осталось. Хочешь что-нибудь мне сказать?
— Нет, — тряхнул головой Зиди.
— Ну, как знаешь, — кивнул Хеен, вытащил из-за пояса тряпку и, сдавив пленнику скулы, забил ему в рот кляп.
— Я знаю, что ты хочешь сказать, — произнес корепт, глядя в глаза Зиди. — Что ты убьешь меня. Попробуй. Да, с деревьями и зверями у баль получается лучше, чем у корептов. Но теперь наши шансы равны. Или ты все еще сильнее меня? Не может быть! Неужели ты не почувствовал в последние полгода, что я легко побеждаю тебя на мечах? И ты все равно сильнее?.. Так я тогда еще уравняю нас. Смотри!
Хеен вытащил из-за пазухи стеклянный флакон и, далеко отставив от себя руки, выплеснул его содержимое в лицо Зиди. Баль забился в путах от отвратительного запаха.
— Теперь мы точно равны, — ухмыльнулся корепт, отбрасывая сосуд. — Тебе осталось дня три-четыре, может быть — пять. Не больше. Постарайся что-нибудь придумать, чтобы утолить жажду мести. Я всегда готов сразиться с тобой. Единственное, что я не сделаю, так это не вытащу кляп и не развяжу тебя. Боюсь. Не тебя, заразы! Не могу прикасаться к тебе. Седд хотел, чтобы ты умер самой мучительной смертью из возможных. Колдун, который ему служит, придумал эту смерть, а я тебя с ней познакомил. На твоем лице кровь умершего от волнистой порчи. Завтра твое лицо вздуется буграми. Послезавтра вздуется все тело. Еще через день эти бугры начнут лопаться, и мясо будет отваливаться от тебя кусками, пока ты не сдохнешь! Это очень больно, Зиди. Мне жаль тебя, но это не лечится. Моли богов, чтобы холод усыпил тебя. Прощай!
Сколько помнила себя Кессаа, всегда рядом с ней была Илит. Мамой ее Кессаа не называла, но только потому, что не знала этого слова, да и привыкла к звонкому «Илит». Никого больше не было у девчонки, лишь толстый опекун с пронзительными глазами Ирунг и тетка Тини.
Только поговорить все не удавалось у Кессаа с этой теткой, редко она появлялась в доме тана Стейча. А если появлялась, садилась в углу ее комнаты и молчала. Так молчала, что и у самой Кессаа желание поболтать пропадало. Иногда тетка что-то шептала, но Кессаа не могла разобрать слов. Просто голова наполнялась каким-то звоном и девочка словно засыпала на время.
Но тетка уезжала, и все становилось на привычные места. Если бы не Илит, которая учила Кессаа чтению, неумело выводя корявые руны углем на стенках камина, да не крохотный балкон, с которого был виден уголок сада, жизнь девчонки можно было бы признать тоскливой. Правда, Илит рассказывала Кессаа сказки и предания, а так как это были сказки и предания корептов и баль, то вскоре, сама того не понимая, девочка уже шустро щебетала и на этих языках.
Все изменилось, когда Кессаа исполнилось восемь лет. Ирунг принес синюю ленту, которую Илит вплела ей в волосы, и разрешил девочке выйти в общий двор и играть в саду. Проиграла Кессаа в саду до полудня. Сыновья Ирунга, один из которых был старше Кессаа на три года, а второй на год, все утро наблюдали за вторгнувшейся в их владения девчонкой. А когда Илит отправилась на кухню за обедом, повалили Кессаа на землю, содрали с нее одежду и попытались сделать с ней то, на что, по их мнению, единственно и годилось беззащитное существо женского пола. У них ничего не получилось. Не потому, что они были для этого еще слишком малы, а потому что, опомнившись от смешанного с изумлением ужаса, Кессаа завизжала и выкрикнула какие-то слова, что сами пришли ей в голову.
