Вставать было трудно — глаза не открывались, в голове переливалось что-то жидкое и тяжелое, будто пузырь, наполненный галькой и водой. И то, что переливалось в голове, ещё и немилосердно болело. Арта сидела на спине всем немалым весом и дергала за одежду когтем. Дышать под этой тушей было трудно, да и коготок, что цеплял кое-что ещё более чувствительное — кожу на спине незадачливого охотника.
Арта привстала и, потоптавшись, — отчего желудок прилип к позвоночнику — села поудобнее. Поудобнее для неё. Хвост, это длинное и лохматое помело, шмякнулось Эрвину прямо в лицо и тонкими волосками защекотало в носу. Мужчина не сдержался и чихнул, отчего все гладкие камешки в пузыре с водой, что болзненно царили в голове, столкнулись и всплеснулись тошнотворной волной.
— Арта, — хотел сказать укоризненно. Хотел, но не вышло: голос оказался сиплым, слабым и чужим. — Арта, пшла прочь…
Она отреагировала ожидаемо — не пошевелилась, оставшись сидеть и вминать внутренности Эрвина в его же позвоночник. Только пушистый хвост приподнялся с лица человека. И он успел жадно вдохнуть, радуясь этому вдоху, как утопающий, но тут же снова получил меховым хлыстом по лицу. Только теперь с размаху.
— Арта, уймись, — прохрипел, прокашливаясь и морщась от тяжелого бульканья на месте мозгов. Рысь в ответ хлестнула его хвостом по лицу, только теперь сильнее.
Вот ведь цуккан драный!
Со стоном Эрвин полз с кровати и по стеночке добрался до душа.
Не глядя, нащупал висюльку душевого зверя, и холодная вода слабеньким напором потекла на голову страдальца. Пожалуй, такое начало дня можно было бы считать отличным, если бы вода шла посильнее. Эрвин медленно глянул вверх левым глазом, пытаясь зажмуренным правым уравновесить в голове бултыхающуюся тяжёлую взвесь боли и тошноты.
Привычное толстое брюхо не свисало внутрь, как обычно, и сейчас больше походило на сморщенную шляпку ядовитого бербьюка.
Что такое? Лес-Прародитель пересох?
Эрвин уткнулся головой в стену, пытаясь сообразить, что происходит и что теперь делать. Тонкая струйка холодной воды, что как раз текла на голову, немного освежала и проясняла мысли. Наконец понял.
Все силы живого Леса! Ну он и поганка! Бедняга водяной изголодался: три дня без сiлы. Всё время, что Эрвин с друзьями были на охоте и в загуле, он тут голодал. И к мучениям физическим добавились ещё и муки совести, и потому хозяин влил дрожащим пальцем не одну каплю, а две, а потом и ещё две — бери, мне не жалко, всё равно больше не вместишь.
И тут же получил в ответ хоть и такой же слабый, но вмиг потеплевший душ.
— Спасибо тебе, старина, — хотел подпрыгнуть, чтобы благодарно хлопнуть водяного по светлому брюху, но боль, отозвавшаяся мутной волной на открытие правого глаза, вовремя удержала от резких движений.
Вытереться несвежим улиточным мочалом и запихнуть его к чистящим бактериям вместе с грязной одеждой уже было легче — после купания прояснились и мысли, и зрение, но спускался Эрвин всё же осторожно, словно тысячелетний старец. Боязнь расплескать головную боль оказалась сильнее привычки быстро двигаться.
На кухне его встретил редкостный бардак: грязная посуда на столе и в мойке, объедки, усаженные насекомыми, противный кислый запах. Это было ужасно неприятно, но отчаяние его захлестнуло больше от вида перевёрнутых и разбросанных в беспорядке сидений и вздернутого кое-где с пола упругого слоя мха. Он только представил себе, что придётся наклоняться, чтобы всё это убрать, как его замутило.
Все бытовые животные, как и водяной, работали с перебоями — кто-то не хотел холодить, кто-то — резать, а микроволновка, заедавшая и в обычные дни, сейчас вообще отказалась реагировать на постукивания и щекотку под носом. Эрвин подождал немного, вцепившись в край стола в надежде, что на помощь опять придёт Арта. Но та не спешила помогать. А у лесного пожарного даже сил не было посмотреть, где его лучший друг и чем занята.
Тяжко выдохнув, раздал всем кухонным животным по капле сiлы и побрёл в оранжерею. Вот уж кто не нуждался в ежедневных подношениях и вполне мог какое-то время прожить без людей, так это растения. Опять на глаза попался плод персика. Он явно перезрел, и оставлять его на ветке было неразумно. Но и съесть самому, когда в доме гости, казалось неправильным. Да и привычка к самовоспитанию подсказывала: прогулять два дня на охоте, захмелеть до бесчувствия, а потом с трудом вспомнить, как добирался до дому — это точно не то, что следовало бы поощрять сладким.
Эрвин тяжело вздохнул, и отступившая было головная боль снова накатила одуряющей волной. Правильно! Загулял, ещё и ребят на то же безобразие подбил, так и надо, мучайся теперь!
Переживая неприятные минуты терзаний — чувство вины было острым и болезненным, — стал готовить завтрак на всех. Микроволновка так не замечала его как тогда после первой, так и сейчас, после второй капли сiлы. Не отреагировала и на третью. И даже шлепок по толстой спине не дал результата.
