А теперь в его жизни никакого многообразия не было, и занятий в ней никаких не было. И потому, когда Матвей шел по Тверской, ему казалось, что он идет по сплошным воспоминаниям. Он отгонял от себя воспоминания с какой-то непривычной опаской. Вдруг полезут те, которых совсем уж не хочется... Но воспоминания все-таки наплывали на него, и единственное, что он мог сделать, – выбрать те из них, которые были связаны только с событиями и больше ни с чем. Встреча с Корочкиным была как раз просто событием, она совсем не задевала душу, лишь обозначала какой-то этап его жизни. Значительный, впрочем, этап.
Матвей добрался до Москвы часам к двум ночи, и добрался таким усталым, грязным, небритым и самому себе физически неприятным, что решил ехать прямо домой.
«Постоит тачка до утра под окном, ничего с ней не сделается», – решил он.
Конечно, оставлять во дворе чужой «Мерседес», да еще с транзитными номерами, было не совсем правильно, но ехать на Каширку к заказчику ночью, с дороги, которая в этот раз оказалась к тому же чересчур нервной, было очень уж неохота. Поэтому Матвей понадеялся на мультилок, припарковал «мерс» на ярко освещенном пятачке двора и, закрыв его на этот надежный замок, торопливо пошел к своему подъезду, предвкушая, как плюхнется в ванну и будет долго отмокать в приятно потрескивающей пене.
Все, что могло бы задержать его на пути к этой незамысловатой, но долгожданной радости, Матвей не собирался принимать во внимание. Поэтому, краем глаза заметив какое-то мельтешение метрах в пятидесяти от подъезда, рядом с мусорными контейнерами, он только ускорил шаг. Но вдруг мельтешение озвучилось – из-за контейнеров донеслись глухие удары, стон и отрывистый, сразу захлебнувшийся вскрик.
«Твою мать!.. – выругался про себя Матвей. – И на хрена мне это природное любопытство?»
Но бороться с собственной природой было бы глупо, и он направил свой ускоренный шаг в сторону помойки.
Ничего неожиданного он там не увидел: один мужик, скорчившись и не подавая признаков жизни, лежал на земле, а двое других тупо пинали его ногами. Никого из них Матвей в темноте особо не разглядел. Да если бы и разглядел, то вряд ли это что-то ему дало бы: он переехал из родительской квартиры сюда, на Ломоносовский проспект, недавно и соседей почти не знал. Единственное, что он сразу понял, – что пинающие мужики и не мужики даже, а просто пацаны. Для лежащего на земле возраст, похоже, уже не имел значения.
– Ну? – спросил Матвей, заметным жестом засовывая руку за пазуху.
Пацаны как по команде обернулись к нему.
– Чего – ну? – тяжело дыша, видно, утомился, трудясь над телом, спросил один из них.
– Долго плясать будем? – поинтересовался Матвей.
– А тебе больше всех надо? – хмыкнул второй.
Сразу после этих слов пацаны дружно матюкнулись, чтобы прояснить ситуацию.
Матвей еще в годы дворового детства понял, что лучше всего проясняет подобные ситуации не слово, хоть бы и матерное, а прямой удар. А в те два лета, что он гонял машины из Калининграда, жизнь только подтверждала такое его убеждение, притом неоднократно.
От удара первый, более хлипкий, пацан отлетел назад, звонко ударившись спиной о контейнер. Второго Матвей бить не стал – просто направил на него пистолет. Пистолет был газовый, но он был уверен, что ни один из пацанов не рискнет это проверять. С первых минут близкого общения понятно было, что это обычные наркоши, занятые добычей легких денег. Деньги, добытые под дулом пистолета, нельзя было считать легкими, поэтому наркоши должны были бы ретироваться со скоростью звука.
Проводив их взглядом, Матвей спрятал пистолет и наклонился над лежащим.
«Живой, – без особой радости констатировал он. – Елки, до утра теперь со «Скорой» провожусь, не говоря про ментов!»
Еще через полминуты он понял, что «Скорую» вызывать, пожалуй, не имеет смысла. От мужика шел такой крепкий водочный дух, что надеяться на милосердие врачей было просто глупо. Они наверняка не повезли бы страдальца в больницу, а оставили бы на попечение случайного спасителя.
Матвей перевернул мужика на спину и сразу понял, что пословица про пьяных, которых Бог бережет, вышла из самых глубин народной мудрости. Страдальческое постанывание, вырывавшееся из его разбитых губ, было одновременно здоровым пьяным храпом.
– Мужик, просыпайся, домой пора!
Матвей потряс его за плечо. Ответом ему был чуть более громкий стон; ни малейшего намерения очнуться болезный при этом не выказал. Ситуация получалась идиотская. С одной стороны, зачем возиться с алкашом, который желает провести ночь у помойки, но, с другой стороны, видно же, что он вполне может, не просыпаясь, перейти в лучший мир – сам или с помощью очередных искателей легких денег; костюм на нем был хоть и грязный от земли и крови, но, очевидно, дорогой.
Плюнув, Матвей подхватил мужика под мышки и, не обращая внимания на его стоны, взвалил к себе на плечо и поволок к подъезду.
