Кажется, заведение можно было считать даже не кафе, а рестораном. Во всяком случае, в углу был настоящий камин, в котором пылал настоящий огонь. За столик рядом с камином они с Матвеем и сели. Маруся незаметно поддела ногой мокрый сапог с дыркой на подошве и, стянув его, так же незаметно сняла и второй, без дырки. Матвей наклонился, достал из-под стола ее сапоги и поставил поближе к огню.
– А можно, я не буду шоколад? – смущенно спросила Маруся. – Лучше чай с сахаром.
– Можно, – кивнул он. – Только сначала поужинаем.
До той минуты, когда он это сказал, Маруся совершенно не хотела есть. Но сразу же после его слов почувствовала такой голод, что без труда проглотила бы что-нибудь огромное, вроде динозавра. Она не удержалась и сказала об этом Матвею.
– Можно и огромное, – согласился он, листая меню. – Вот, смотри, есть жаркое в горшочках. Может, оно из динозавра?
Любые глупости, которые приходили Марусе в голову, рядом с ним переставали казаться глупостями. Не то чтобы делались умными, просто растворялись в его легком внимании.
Марусе все равно было, что есть, и Матвей заказал для нее, как и для себя, жаркое в горшочках, десерт и чай.
– А как это, что у вас дети не родились, но появились? – спросила Маруся.
– Очень просто. Я в школе работаю.
– Не может быть!
– Почему не может?
Ей показалось, он немного обиделся.
– То есть... Я хотела сказать... – пробормотала она. – Просто у вас такой костюм... не школьный. И еще вы так свое удостоверение из кармана достали, как будто пистолет привыкли доставать. Даже милиционеры испугались.
– Пистолет я уже отвык доставать, – сказал он. – Хотя теперь снова привыкать приходится.
– Почему? – Теперь она совсем ничего не понимала! – Кем же вы в школе работаете, если пистолет?
– Директором. – Наверное, глаза у Маруси стали как плошки, потому что Матвей спросил: – Что, совсем не похож?
– Н-не очень...
Маруся вспомнила директрису тураковской школы – толстую неопрятную старуху с пустыми глазами, вспомнила даму, руководившую школой в Старопименовском переулке, – с безупречной прической и холодно сверкающими в ушах бриллиантами; у той глаза были не пустые, в них стояло цепкое внимание к тому, как одеты ученики и их родители, на каких машинах они подъезжают к воротам... Нет, Матвей точно не был похож на директора школы!
– Вот и слаженный педагогический коллектив меня, по-моему, в этом качестве не воспринимает, – вздохнул он. – А это же не группа специального назначения и даже не завод. Чтоб на одного цыкнул, с другим спокойно поговорил, третьего на место поставил, и все дела. С учителями не понимаю я, как надо. То есть мне кажется, что понимаю, но, скорее всего, напрасно кажется.
– Почему же напрасно?
Маруся затаила дыхание, вглядываясь в его вдруг ставшее серьезным лицо.
– Потому что кажется мне, что к детям многих из них на пушечный выстрел нельзя подпускать, и хочется половину учителей этих выгнать к далекой матери. Но не может же быть, чтобы столько опытных людей ни на что не годились. Значит, не они ошибаются, а я.
– Ничего это не значит, – решительно сказала Маруся. – Даже обычная математическая логика об этом не свидетельствует.
Это была Сергеева фраза. В его устах она всегда звучала убедительно, а в Марусиных, наверное, не очень. Во всяком случае, Матвей посмотрел на нее с удивлением.
– Думаешь, не свидетельствует? – спросил он.
Теперь удивилась Маруся: в его голосе не слышалось ни капли превосходства. Наоборот, он как будто ожидал, чтобы она объяснила ему то, что было для него непонятно и нелегко.
– Конечно! – Она во все глаза смотрела ему в глаза. – Вы же это – ну, что половину учителей выгнать надо, – не просто придумали, а почувствовали, да? Значит, это так и есть.
– Вообще-то да, почувствовал... – Он тоже смотрел в ее глаза, но при этом как будто бы и прислушивался к чему-то в себе самом. – По-твоему, этого достаточно?
– Да, – кивнула Маруся. – Для вас достаточно.
– Почему именно для меня?
– Потому что вы знаете, от чего в душе бабочки летают.
– Бабочки? – Он удивился – наверное, забыл, что сам же и говорил об этом когда-то. – А от чего они летают?
– Разве не знаете? – упавшим голосом спросила Маруся.
Он улыбнулся:
– Вообще-то знаю.
Официант принес глиняные горшочки, накрытые вместо крышек румяным запеченным тестом, и Маруся не успела спросить Матвея, от чего у него в душе летают бабочки. Ей не хотелось спрашивать об этом за едой, и она спросила о другом:
– Это вам из-за ваших учителей приходится опять к пистолету привыкать?
Матвей расхохотался так, что подавился тестом, которое отломил от горшочка.
– Хоть на «вы» меня не называй, а? – проговорил он, откашливаясь и утирая слезы. – А то я себя чувствую как дурак с мороза. Когда это я такое сказал, что из-за учителей?
Такого он, конечно, не говорил. Чувствовать себя дурой с мороза следовало бы Марусе. Матвей всмотрелся в ее глаза и сказал:
– Я, наверное, сам с собой рассуждал, а вслух ерунду какую-то нес. Нет, от учителей никакой угрозы не исходит.
– А от кого исходит? – мгновенно забыв о только что ляпнутой глупости, спросила Маруся.
