штрих-код этой гравюры.
<p>«Жить…»</p>Жить — ни о чем не беспокоясь,Вслед диким птицам не срыватьсяИ времени стучащий поездВновь отпускать до дальних станций…Переходить от Дома к Саду,Из воскресенья в понедельник,Как долгожданную наградуПринять блаженное безделье……Лимонный полдень — веки слепит,Смыкает сонные ресницы,И пятна золотые лепитНа неподвижные страницы…Собранье шорохов знакомых,Квадраты солнца — на ступенях…Тепло полуденного ДомаМои почувствуют колени,И рассыпается покорно —Лучами высвеченный, грузный —Весь Дом — на золотые зерна,Початком спелым кукурузным,И день, начавшийся так рано,Грозой новорожденной зреет,И влажным пламенем тюльпана,Начав от края, Сад темнеет…<p>Черешневый лес</p><p>(Слушая Рахманинова)</p>Еще огня не зажигали…Раскрыты двери на Восток…Здесь гулкий черный лед рояля,Под пальцами оттаяв, тек…Та Музыка, с дождями вместе,Там – в оркестровой глубине,Небес нарушив равновесье,Всей гроздью вызревших созвездий,Играющей, на плечи мнеОбрушена была……Черный лед, золотая печаль…Бесконечна – последняя нота…Ароматы цветов бергамота,И случайно разлившийся чайПод рукою дрожащей…Гулко вздрогнет встревоженный залОт рахманиновского «Этюда»,Где так ярок и светел финал…Здесь – хрусталиком – звякнет посуда,Отзовется – в изломах зеркалЧья-то Музыка…Всем случайностям наперерезПрорастает звучащее Слово —Этот черный черешневый лесПод рукою, тревожащей сноваТень «Элегии»…<p>Свиток второй Брат Джиованни. Лорш</p><p>(отрывок из романа Анны «Нерушимая обитель»)</p>Я торопливо шла по вечернему Лоршу, опасаясь упустить Сандерса, который то мелькал в своем темном монашеском одеянии среди оживленной, наполненной торопящейся к вечерней молитве толпой улицы, выложенной каменными плитами, то исчезал за очередным поворотом.
Мои бедные ноги, обутые в роскошные новые лоферы темно-шоколадной замши из последнего завоза у Marion, украшенные разноцветной норкой и на небольшом квадратном каблуке, уже болели по-настоящему. Но присесть и хотя бы немного отдохнуть было негде и некогда. Да и зачем такие жертвы? – думала я зло и раздраженно, не зная, на кого же в первую очередь обрушить свой праведный гнев. Господи, да что за несносные туфли, это же пытка испанским сапожком в буквальном смысле, как в них болят ноги!..
Постепенно сгущались сумерки, и вся многогласая и многоликая лоршская толпа, которая, подобно регулярным морским приливам, прибывает сюда по воскресеньям и, конечно, на Рождество, стала меняться. Исчезли – как будто их сдуло порывистым и холодным вечерним ветром – и веселые любопытствующие японские туристы с фотоаппаратами, куда-то пропали влюбленные праздношатающиеся парочки, которые обычно слоняются тут от одного столика многочисленных вечерних кафе к другому. Внезапно я оказалась в глухом и гулком Зазеркалье Лоршского монастыря, где туристов, извечных, как и сам прославленный монастырь, уже и в помине не было.
Вместо них я увидела множество снующих среди старинных, каменной кладки, построек молодых людей монашеского вида – с тонзyрами, облаченных в длинные черные или темно-коричневые рясы, подвязанные грубо сплетенными кожаными поясами. Я смотрела по сторонам с любопытством, разглядывая строгий монашеский люд, не упуская тем не менее из вида Сандерса, однако теперь это было не так-то просто – он сливался в единое целое с толпой других монахов, спешащих к вечерне. Из последних сил я вглядывалась в быстро сгущающуюся, словно бы наливающуюся густыми крапинами темно-сиреневых чернил влажную декабрьскую темноту, вновь и вновь ловила глазами его фигуру в мешковатой темно-коричневой одежде, увенчанную глухим и скрывающим лицо от посторонних взглядов клобуком.
