А те, кто остался, присоединились к празднику на улицах. На всех площадях жарились на огромных кострах целые туши верблюдов и овец. Гудели роговые трубы, гремели барабаны, мужчины танцевали на улицах, а закутанные в покрывала женщины смотрели на них с верхних этажей прижавшихся друг к другу домов.
Новый калиф прошел в процессии по запруженным людьми улицам, останавливаясь каждые несколько шагов, чтобы обнять кого-то из воинов, сражавшихся в его армии. Толпа восторженно кричала, мужчины стреляли в воздух и падали к ногам калифа.
Уже далеко за полночь калиф вернулся во дворец, и шейх аль-Салил, сопровождавший его весь день, все еще находился рядом.
– Побудь со мной еще немного, – приказал калиф, когда они подошли к двери его спальни.
Он взял Дориана за руку и вывел его на высокий балкон, выходивший в сторону моря и городских улиц. Музыка и крики подданных доносились до них, свет костров отражался от стен.
– Я должен тебе объяснить, почему пощадил Зейна аль-Дина, – заговорил наконец калиф.
– Вы ничего мне не должны, повелитель, – возразил Дориан. – Это я всем обязан вам.
– Зейн заслужил самого тяжкого наказания. Он предатель, и я знаю, как он обошелся с твоими товарищами на перевале Быстрой Газели.
– Мои заботы ничего не значат, – ответил Дориан. – Дело в том, как он поступил по отношению к вам, а мысль о том, что он может однажды сделать то же самое, приводит меня в ярость.
– Ты думаешь, его раскаяние – притворство?
– Он жаждет заполучить Слоновий трон. А мне бы больше пришлось по нраву, если бы вы прижали к груди скорпиона или уложили кобру в свою постель.
Калиф грустно вздохнул:
– Он мой старший сын. Я не могу начать правление с его убийства. Но я подверг тебя большой опасности, потому что его ненависть к тебе неугасима.
– Я в силах постоять за себя, отец.
– Это ты доказал. – Калиф негромко засмеялся. – Но перейдем к другим делам. У меня есть иное задание для тебя, опасное и трудное.
– Вам стоит лишь приказать, повелитель.
– Наша торговля с внутренними землями Африки весьма важна для процветания нашего народа. Мы некогда были бедными пустынными кочевниками, но теперь становимся народом мореплавателей и торговцев.
– Я понимаю, отец.
– Сегодня я получил послание от султана Занзибара. Наша торговля с Африкой оказалась под новой серьезной угрозой, само существование наших портов на Занзибаре и Ламу под вопросом.
– Разве такое возможно?
– Банда мародеров нападает на наши морские караваны между Берегом Лихорадок и Великими озерами. Торговля с Африкой сокращается.
– Что, черные племена подняли бунт? – спросил Дориан.
– Возможно, дело именно в этом. Мы знаем, что среди корсаров есть черные люди, но также ходят слухи, что командуют ими неверные европейцы.
– Из какой страны? – уточнил Дориан.
Калиф пожал плечами:
– Неизвестно. Мы знаем наверняка лишь то, что они безжалостны в своих нападениях на наши караваны, перевозящие рабов. Мы потеряли почти годовой доход от работорговли, а также немалое количество слоновой кости и золота из внутренних земель.
– Что я должен сделать?
– Я дам тебе фирман как свидетельство твоих властных полномочий, звание генерала моей армии и столько воинов, сколько тебе понадобится. Тысяча? Две тысячи? Я хочу, чтобы ты отправился на кораблях на юг, в Ламу, потом пересек пролив, вышел на сушу и отправился вглубь земель, чтобы положить конец этим грабежам.
– Когда прикажете отправляться?
– Ты должен выйти в море с новолунием, в конце Рамадана.
Флотилия шейха аль-Салила встала на якорь у берега острова Ламу в полнолуние. В нее входило семь больших морских дау, которые несли двенадцать сотен воинов калифата.
Дориан отправился на берег на рассвете, чтобы посетить губернатора, представить ему свой фирман и договориться о размещении и снабжении своей армии. Ему нужно было расквартировать своих людей на берегу, чтобы они восстановили силы после долгого морского перехода, и запастись свежими продуктами, водой, лошадьми и вьючными животными.
Пустынные верблюды не могли долго протянуть во влажном, нездоровом климате побережья, как и арабские лошади с севера.
Дориану требовались животные, которые выросли на побережье и проявляли устойчивость к африканским болезням.
Понадобилось три дня, чтобы выгрузить на сушу всех людей и их вещи, и Дориан почти все это время провел в хлопотах.
Вечером третьего дня он отправился в город вместе с Батулой и тремя своими капитанами. Они почти достигли ворот крепости, когда Дориан услышал свое детское имя.
– Аль-Ахмара!
Он резко обернулся, потому что узнал голос, хотя и не слышал его много лет, и уставился на закутанную в покрывало женщину, стоявшую согнувшись в дверях старой мечети на другой стороне узкого переулка.
– Тахи? Это ты, матушка?
– Благослови тебя Господь, мое дитя, я думала, ты меня не помнишь!
Дориану хотелось броситься к ней и обнять, но это стало бы грубым нарушением правил поведения в публичном месте.
– Стой там, я пришлю кого-нибудь, чтобы тебя привели в мою квартиру, – сказал он и продолжил путь.
