— Муж, — пояснила она и замахнулась кулаком. — Бум!
Она затопала босыми ногами по парапету.
— Он погиб в Камбодже. Я была так рада.
Женщина постарше пристально посмотрела на меня распухшими от солнца глазами.
— А ты откуда?
Я обдумала варианты. Что лучше — слыть вонючкой, жадиной или идиоткой? Выбор невелик.
— Из Италии, — соврала я.
Они дружно закачали головами.
— У итальянок кожа бархатная, — сказала одна и ткнула костлявым пальцем мне под ребра.
Я попыталась воспроизвести то, что мне кричали дети, когда я путешествовала по центральному нагорью, где иностранцев не видели почти двадцать лет.
—
— Идиоты! Наглые воры! Псы паршивые!
Массажистки прямо-таки вышли из себя и принялись поливать грязью своих несчастных союзников, пока одна не подытожила все единственной фразой:
— Одно слово — русские.
И они погрузились в угрюмое молчание.
Я как можно деликатнее начала прощупывать тему, как врач ощупывает больной зуб. Чем именно так досадили эти наглые и паршивые псы?
К моему удивлению, готового ответа у них не нашлось. Они что-то пробурчали о том, как русские мужчины приводят на пляж вьетнамских подружек, целуют и обнимают их у всех на виду, но подобное вытворяли на пляже целыми днями не только они, а ночью под уединенными пляжными зонтиками можно было увидеть и кое-что похуже.
Когда мне наконец удалось их разговорить, оказалось, что проблема вовсе не в поцелуях. Дело обстояло гораздо серьезнее и затрагивало национальную гордость. Русские туристы пришли на смену раскованным и легким в общении американцам, однако не выполняли главную задачу — тратить больше денег. Напротив, они превратили Вьетнам в место дешевых отпусков, приезжая толпами, чтобы поразвлечься с местными женщинами и погреться на непривычно ласковом солнышке, после чего возвращались домой, не опустошив и малой части своего рублевого счета. Непростительный грех.
— Пора работать, — вдруг сказали женщины и отряхнули песок с икр.
Время не было проведено зря: они изучили загорающих и были готовы застолбить свою территорию. У них все было тщательно рассчитано, как расстановка игроков в матче на Суперкубок. Вон тот кругленький американец, похожий на гору дрожащего желе, — им надо заняться прямо сейчас, пока солнце не поджарило его белую, как рыбье брюшко, кожу, окрасив ее в цвет сырого мяса. Молодая парочка — учитель английского, отправившийся на год в Токио, и его японская подружка как раз дулись друг на друга, и это вряд ли закончится раньше обеда, как и в предыдущие три дня. Он мог бы согласиться на массаж сейчас, чтобы заставить ее поревновать, — а она наверняка захочет сделать массаж ему в отместку. И отлично.
Я указала на волосатых испанцев, разлегшихся неровным рядком: они расставили пальцы, чтобы загорело пространство и между костяшками. По мне так золотая жила. Но женщины лишь отмахнулись:
— Эти! Они свой массаж и так получат — ночью от какой-нибудь красотки.
И не сказав больше ни слова, подхватили плетеные коврики, пузырьки с массажным маслом и отправились разминать складки жира и ягодицы с налипшим песком под жгучим южным солнцем.
Тет[9] наступил неожиданно, пока я наслаждалась возможностью поесть твердую пищу впервые после болезни. Поразительным был не сам вьетнамский Новый год, а предшествовавшая ему неделя: эти семь дней были настолько важны, что готовиться к ним начали за месяц. Длинные флотилии велорикш прокладывали себе путь в плотном потоке машин; на их мягких сиденьях в горшочках цвели миниатюрные апельсиновые деревья. Все билеты на внутренний транспорт были раскуплены, и даже самые услужливые турагенты лишь пожимали плечами, угощая отчаявшихся клиентов засахаренными фруктами — в утешение. Все ехали друг к другу в гости, а транжирить деньги считалось хорошим тоном.
В этот день все вьетнамцы становились на год старше независимо от того, когда появились на свет. Для них это было Рождество и День благодарения одновременно. К радости сотен торговцев, расставивших прилавки на всех тротуарах, во всех углах и закутках, это было время трат — больших и малых.
В стране, где не было гипермаркетов и покупатели ходили к одному и тому же продавцу годами, а за ними следом их дети и внуки, людям было чуждо само понятие праздничной распродажи. Лозунгом нации стало «трать», а не «экономь», и торговцы пользовались взлетевшим в сотни раз спросом на полную катушку. Я вышла, чтобы купить воды у своего любимого торговца, и обнаружила, что со вчерашнего дня цена выросла вдвое. За те несколько минут, что я бегала за деньгами, цена увеличилась еще в два. Теперь мне стало ясно, что это за тихий звон не давал мне покоя: то был звук полных копилок, которые трясли над ухом улыбающиеся лавочники, подсчитывая заработанные монеты. Деньги вдруг подешевели, а траты стали предметом национальной гордости.
