– Помирааааеешшшшь, – разлетелись эхом по помещению искажённые слова сторожа, после чего коробка снова была брошена в тот же угол.
– Именно на этом мы и остановились сегодня утром, – сторож в очередной раз взял коробку, медленно подошёл к месту, откуда она была брошена, сделал ложное движение, будто собирался поставить коробку на место, затем резко отбросил её в сторону и схватил полтергейста за руку. – Попался, полтергей!
Призрак разозлился, принялся вырываться из руки пенсионера, метаться из стороны в сторону и опрокидывать всё, что было в радиусе метра. Но Петролич крепко держал его одной рукой, ухватившись второй за тяжёлый металлический стеллаж, с которого сыпались коробки с товарами.
– Стой! – кричал пенсионер, обращаясь к шумному духу, стараясь перекричать грохот, который тот устроил в панике. – Я хочу с тобой поговорить! Ты можешь успокоиться на минутку? – Коробки на стеллаже закончились, стойка заметно убавила в весе, и призрак уже вовсю раскачивал стеллаж, намереваясь опрокинуть его на сторожа. – Я не причиню тебе зла. Ну же! Давай поговорим!
Стеллаж перестал шататься, и Петролич шумно выдохнул:
– Спасибо.
Пенсионер отцепился от стойки и потянул призрака за собой, проходя вдоль помещения к старому дивану, который он смену назад очерчивал мелком от тараканов.
– Пошли, я тебе кое-что покажу, не бойся. Всё хорошо.
Они миновали диван и подошли к окну, вид из которого был располосован решёткой на много маленьких кусочков.
– Я начну с того, что представлюсь, – начал сторож. – Приятно познакомиться, пенсионер Петролич, – он тряхнул рукой, которой держал за руку призрака, изобразив приветственное рукопожатие. – Я бы хотел тебе кое-что показать.
Сторож сделал глубокий вдох, слегка наморщил лоб, вспоминая вступление своей заготовленной речи, и начал:
– Это не просто решётчатое окно. Это метафора. Я здесь будто в тюрьме. Представь, что всё это помещение – это наша тюремная камера, где я – новенький, а ты – старенький, который пытается меня запугать или, может, даже опустить. Усадить на парашу, зашкварить или трахнуть в зад. Не знаю точно, как у них там это называется правильно. И из этого самого окна можно увидеть всё то, чего нам не достать, – сторож протянул свободную руку к окну и сжал ладонь в кулак. – Но давай будем предельно откровенны друг с другом. Мне шестьдесят три года. И всё, что происходит здесь, на этом складе, меня мало волнует. Мне не страшно. Не сказать, чтоб я ничего не боялся. Но уж тебя-то, молокососа, я точно не боюсь…
Призрак задёргался и снова начал буянить.
– Ну что ты как девочка! – разозлился пенсионер. – Дай договорить!
Полтергейст нехотя успокоился.
– А знаешь, чего я боюсь? – пенсионер посмотрел в точку, где мог находиться призрак. – Вот его, – он снова указал свободной рукой на располосованный вид из окна. – Я много чего повидал в жизни. Конечно, с привидением я столкнулся впервые, но сегодня меня это нисколько не удивляет и не пугает. А вот разруха за окном меня пугает, и ещё как. Мне страшно не за себя, мне страшно за следующие поколения. За тех, кто будет жить завтра. И я боюсь за них. Я боюсь, что они вернутся к тому, с чего начинали мы. Я боюсь, что они переживут всё то, от чего мы столько лет пытались уйти. Я боюсь, что они на своих шкурках познают весь ужас, происходивший с нами. Тот ужас, о котором мы им рассказывали, объясняя, что сейчас они в безопасности. Тот ужас, который мы всеми силами старались перешагнуть ценой собственных жизней.
Ты шумишь тут коробками, портишь товары и даже не представляешь, что сегодня необоснованно высокие коммунальные платежи на общие домовые нужды. И может, очень скоро мы все будем жить в коробках, которыми ты тут сейчас разбрасываешься. Мы платим столько денег, которых и так практически нет, ни за что.
У нас дорогой проезд в общественном транспорте, который ходит хуже меня, как тяжело больной инвалид – так же изредка и криво. Но тебе ведь об этом неизвестно, ты же летаешь. А мы ходим.
Мы ходим по плохим дорогам, которые зимой почти не чистят и даже не посыпают наледь песком. Мы ходим по улицам, где не горят фонари, в больницы, где почти не осталось бесплатной медицины.
Чтобы попасть на приём к врачу, нужно выстоять сумасшедшую очередь за номерком, которых всего четыре. Но ты ведь об этом не знаешь, потому что у тебя ничего не болит. А у меня болит. Мне шестьдесят три года, у меня всё болит. Но больше всего душа. Но мне никто не поможет, потому что бесплатных врачей-то нет. Все хотят зарабатывать деньги и жить красиво. Врачи не исключение, они тоже люди. Они ушли работать туда, где платят – в частные клиники.
