Из гостиной, сквозь закрытую дверь, доносились восклицания и невнятный говорок.
– Я не думаю, что у моего отца был бы такой же энтузиазм, знай он, что это моя картина, – пояснила Олив.
– Неправда, – возразил ей Исаак.
– Откуда такая уверенность? – спросила она. – Я хочу, чтобы отец повез ее в Париж. Это будет любопытно. Отчего бы не посмотреть?
– Это нехорошо, – взмолилась Тереза. – Когда вы скажете отцу… да, он удивится, но потом он увидит другие ваши работы…
– Все. – Олив подняла руку, требуя, чтобы она замолчала, но Терезу это не остановило.
– Вы не знаете своего отца. Он наверняка…
– Я отлично знаю своего отца, спасибо за заботу. – Голос Олив звучал жестко. – Как и свою мать. Они поверили, что картину написал Исаак, а что еще имеет значение? Главное, вера. Истина не важна; во что люди верят, то и становится истиной. Это мог написать Исаак, почему нет?
– Он никогда бы такое не написал. – Тереза даже топнула ногой.
Олив досадливо хмыкнула.
– Ты во всем виновата, так что уж лучше помолчи.
– Но я же не хотела, чтобы вы оставались…
– Какое-то безумие, – заговорил Исаак. –
– Да поймите же вы, это даже забавно.
– Это вам не игра. Моя картина вот…
– Исаак, ну пожалуйста. Ведь не обязательно он ее продаст. Тогда она останется в семье. Все забудется. И вы подарите ему свою.
– А если продаст? Что, если он продаст картину Исаака Роблеса, которую Исаак Роблес не написал?
– Если продаст… Мне деньги ни к чему, а вам они позарез нужны. Я слышала, как с вами поступил ваш отец. Если картина продастся, вы сможете поступить с вырученной суммой как вам заблагорассудится. Школьные учебники, экскурсии, еда и оборудование для школьников, для рабочих. – Олив помолчала. – Сами же, Иса, меня спрашивали: «Зачем вам эта жизнь?» Ну вот, я хочу приносить пользу людям.
– Искусство бесполезно.
– Тут я не соглашусь. Оно способно изменить мир. Помочь вашему общему делу.
– Я не могу на это пойти.
– Исаак. Признайте картину в соседней комнате своей. Она для меня ничего не значит.
– Олив, я вам не верю.
– Позвольте мне сделать что-то полезное. Почувствовать себя нужной. Я за всю свою жизнь не принесла никакой пользы.
– Но…
– Исаак, я не собираюсь говорить, что в гостиной моя картина. Во всяком случае, моему отцу… а в данном случае все решает он.
– Но ведь он ее
Олив собралась, она побледнела.
– Послушайте. Отец редко говорит такие слова, уж поверьте мне. Не стоит искушать судьбу. Признайте Исаака Роблеса, стоящего на подрамнике в гостиной, своим. Один раз.
С минуту Исаак молчал. Вид у него был жалкий, уголки рта опустились. Рядом Тереза нервно одергивала свой кардиган.
– Но это не его картина, – прошептала она.
– Если я ему отдала, то его, – отрезала Олив.
– Вы останетесь невидимой, сеньорита. Махнете на себя рукой…
– Наоборот. По мне, так я стану очень даже видимой. Если картина уйдет, то я буду висеть в Париже. В каком-то смысле я веду себя как эгоистка. Для меня ситуация идеальная: полная свобода творчества – и никакой мельтешни.
Исаак переводил взгляд со своей картины на дверь; за ней где-то там его поджидали на мольберте «Женщины в пшеничном поле», до сих пор вызывавшие радостные восклицания Гарольда. Вдруг выстрелила пробка от шампанского, принесенного Терезой, и послышался смех Сары. Взгляд Исаака метался между двумя сценариями будущего.
– Не делай этого, – прошептала брату Тереза. – Сеньорита, пойдите и скажите им, что это ваша картина.
– Исаак, это наш шанс сделать нечто исключительное.
Он толкнул дверь и тяжело зашагал по коридору. Олив повернулась к Терезе, глаза у нее светились.
– Отнеси это ко мне наверх и спрячь под кроватью. Не поджимай губы. Все будет хорошо. – Она еще раз вгляделась в свое лицо на картине, так неумело переданное автором. – Неужели он меня такой видит?
– Это же просто картина, – последовал ответ.
– Я знаю, что на самом деле ты так не думаешь, – сказала Олив с улыбкой.
Если эта улыбка была знаком прощения за совершенный проступок, то легче на душе у Терезы не стало. Она глядела вслед молодой хозяйке, полетевшей за Исааком. Дверь в гостиную открылась, и Тереза услышала смех и звон сдвигаемых бокалов.
Исаак шагал к своему коттеджу как в тумане. Жуткая усталость, да еще перебрал. Гарольд переговорил по телефону с какой-то женщиной, которая заинтересовалась картиной, и завтра утром он улетает в Париж. Шлоссы уговаривали Исаака остаться на праздничный ужин, но это было бы уже слишком. Он чувствовал себя получеловеком и почти желал, чтобы картина не продалась и вендетта Олив против родителей, следствие ее затянувшегося подросткового комплекса, поскорее забылась. Чтобы спустя годы этот эпизод вызывал у нее смех. Она хочет приносить пользу
