Мама написала в своем экземпляре «Моя девочка!» и, что отрадно, шариковой ручкой добавила мягкий знак к моему имени. Годы спустя, на похоронах мамы, моя двоюродная сестра Луиза рассказывала, что миссис Бастьен одалживала свой экземпляр «Лондонского книжного обозрения» всем друзьям и знакомым – точно библиотека, состоящая из одной женщины, – причем настоятельно требовала, чтобы рассказ был прочитан за один вечер. Мне кажется, в итоге в Порт-оф-Спейн оказалось больше моих читателей, чем в образованных кругах Лондона. А уж как земляки восприняли мое детище, я так никогда и не узнаю.
Конечно же винить во всем – или благодарить за все – нужно Квик: именно она сделала так, что рассказ нашел дорогу к издателю. Наверное, она полюбовалась симметрией этого сюжета: я положила ей на стол рукопись, а она вернула мне мой же рассказ, но уже в виде журнальной публикации. Еще мне показалось странным, что Квик, сидя в собственном саду, побуждала меня пренебрегать мнениями других людей, а сама отнесла мое произведение в журнал, чтобы я могла получить одобрение читателей.
– Откройте страницу семьдесят четыре, – скомандовала Квик, агрессивно расчесывая шею.
Я не стала прекословить. Сидя в том самом кабинете Скелтоновского института, где был неважный вид из окна, я желала, чтобы Квик ушла и дала мне возможность в одиночестве рассматривать мое (ну, почти мое) имя на странице журнала. Но Квик и не думала уходить, так что мне пришлось попридержать то цунами звука, которым я жаждала огласить всю площадь, – вопль удовлетворения столь громкий, что мог бы долететь и до крыш домов где-нибудь на побережье в графстве Кент. Сверху имя отца – Оделл Бастьен, снизу рассказ дочери. Я готова была поклясться, что в следующий раз мягкий знак будет на своем законном месте. Но сейчас меня устраивал статус-кво. По крайней мере, слова уж точно были моими.
Квик улыбалась, и эта улыбка совершенно преобразила ее худое лицо: оно выглядело ликующим, молодым, сияющим от удовольствия. В тот день Квик была одета в слегка расклешенные темно-зеленые брюки и шелковую блузку с большим бантом на вороте, в согласии со временем года украшенную повторяющимся узором из коричневых листьев. Я заметила, что материя слегка обвисла у нее на бедрах; она заметно похудела.
– Это отличный рассказ, – сказала Квик, – вот я и отправила его в редакцию. Я вам даже гонорар организовала. Тридцать фунтов.
– Тридцать
– Надеюсь, это вас устроит. Вы ведь не возражаете против того, что я проявила инициативу?
– Да я даже не знаю, как вас благодарить. Спасибо вам!
Квик со смехом села напротив меня, порылась в кармане брюк, прикурила и глубоко вдохнула.
– Не стоит благодарности, – сказала она. – Рассказ потрясающий. Вы взяли за основу какое-то из происшествий в «Дольчиз»?
– Что-то вроде того.
Она пристально взглянула на меня.
– И каково это – стать издаваемым писателем?
Я снова посмотрела на страницу журнала; чернила, которые нельзя было стереть, обманчивое постоянство бумаги. Я впала в экзальтацию, почувствовав, что мой разум – собор, и существует паства, желающая припасть к моему алтарю.
– Невероятно, – пролепетала я.
– Думаю, вам стоит писать еще, – посоветовала Квик. – Продолжайте. Похоже, у вас получается.
– Я буду. Спасибо вам, спасибо еще раз.
Квик направилась к окну с сигаретой в руке и посмотрела вниз, на закоулок, где собирались курильщики. Я и представить себе не могла, чтобы она вдруг оказалась среди них – райским птицам не место среди канареек.
– А вы бы мне позволили взглянуть на текст, – спросила она, – если бы знали, как я с ним поступлю?
– Я не знаю, – призналась я. Кстати, хороший вопрос.
– Мне было бы любопытно это выяснить. Так или иначе, вид из окна ужасен. Это Памела выбрала для вас такой кабинет? Мы могли бы найти для вас кое-что получше.
– Мне и здесь хорошо, спасибо. Более удачный вид мог бы отвлечь меня от работы.
Квик приподняла бровь.
– Какое пуританство.
Впрочем, она могла подтрунивать надо мной сколько влезет – мне было все равно. Меня напечатали. Она все еще стояла у окна, повернувшись ко мне спиной.
– А как вам новости Рида по поводу картины мистера Скотта, а? У него такой самодовольный вид. Похоже, он планирует устроить выставку – хочет назвать ее «Проглоченное столетие». Но мы не можем выставлять только одно произведение.
В голосе Квик явно чувствовалось презрение. Тело ее слегка изогнулось, словно она пыталась скрыть очаг сильной боли.
– А я этого не знала, – промолвила я.
Она обернулась ко мне.
– Нет? Все ли в порядке между вами и мистером Скоттом?
– Да. Нет. Просто небольшое недопонимание.
– Ясно. – Квик выпрямилась и облокотилась о стену. – Хотите это обсудить?
– Да обсуждать особо нечего…
Тут Квик посмотрела на меня так пристально, что я неохотно заговорила.
– Мы поехали в дом его матери в Суррее.
– Там хорошо?
– Хорошо. Мы поужинали. А потом он признался мне в любви. Но я не ответила ему тем же. И с того момента все пошло прахом. Мы не разговаривали уже три недели.
Квик задумчиво затягивалась сигаретой.
