— Ну что, Руби? — холодно говорит одна из них.
Этот загадочный вопрос висит в воздухе между нами, все тяжелея, пока я пытаюсь подыскать подходящий ответ.
— Что? — беспомощно спрашиваю я после паузы.
Одна близняшка слегка вздергивает голову, и я вижу родинку под подбородком — это опознание придает мне бодрости, и я налепляю на лицо улыбку Банти (где же Банти?!) и радостно говорю:
— Привет, Роза! Как поживаешь?
Она улыбается — в улыбке блестит торжествующий лед.
— Я, вообще-то, Дейзи, Руби.
— Но у тебя веснушка, — упрямо отвечаю я. — Я же вижу.
Вторая близняшка делает шаг ко мне и задирает подбородок, открывая точно такую же веснушку. О ужас! Мне хочется поковырять ее ногтем, — может, она ненастоящая, — но я для этого слишком труслива. Я перевожу взгляд с одной близняшки на другую в страшном смятении, словно только что провалилась в Зазеркалье и теперь не могу найти каминную полку, чтобы за нее уцепиться.
— Ну как, Руби, нравится тебе быть подружкой невесты? — спрашивает одна — та, что слева. Вопрос, кажется, с подвохом, но я не уверена, в чем подвох.
— Ну конечно, — подхватывает вторая — голосом гладким, как скольжение змеи, — тебя все жалеют. Наверно, поэтому тебя и выбрали.
— Жалеют… меня? — непонимающе повторяю я, хлопая глазами: сама эта мысль для меня ошеломляюще нова.
— Ну, ты же столько сестер потеряла, — говорит та, что справа, театрально взмахивая рукой.
— Потерять одну сестру, — вступает другая, — это еще можно списать на беспечность…
— …но трех, — без паузы подхватывает первая, — это несколько подозрительно, а, Руби?
— Боже мой, Руби, — говорит вторая, встряхивая прической цвета расплавленных лимонных леденцов, — что ты с ними со всеми сделала?
— Двух сестер, — слабо парирую я. — У меня только две сестры, и Патрицию я не потеряла, она вернется.
— Не будь в этом так уверена, — говорят они в идеальный унисон, но к этому времени я уже допятилась до другого конца зала и выбегаю в коридор в поисках спасения.
Где-то в холле орет телевизор: «…мяч в углу… Херст… голевой шанс…»,[57] а потом раздается мощный рев, сразу в телевизоре и в телевизионной комнате, и диктор восклицает: «У обитателей королевской ложи на лицах улыбки!» Я открываю дверь, заглядываю внутрь и сквозь плотную пелену табачного дыма вижу почти всех свадебных гостей мужского пола — они исполняют военный танец дикарей, выкрикивая имя Мартина Питерса. Мне хочется остаться и посмотреть, но краем глаза я замечаю близняшку и бросаюсь в дамский туалет.
В туалете я, к своему великому удивлению, обнаруживаю Банти. У нее слегка потрепанный вид — шляпа-барабан помята, туфли отсутствуют, и еще она до изумления пьяна.
— Ты пьяна! — ахаю я.
Она смотрит на меня мутными глазами и пытается что-то сказать, но слова растворяются в залпе икоты.
— Дыши! — командует голос из кабинки, после чего слышится шум спускаемой воды, и я с интересом жду — кто оттуда выйдет?
Это оказывается тетя Глэдис.
— Дыши! — снова командует она, и Банти послушно делает большой глоток воздуха и начинает им давиться. — Вот, сейчас все будет в порядке.
Тетя Глэдис ободряюще шлепает мою мать по спине. Но это не помогает, и Банти принимается икать с новой силой. Я предлагаю напугать ее, но она отказывается страдальческим жестом, словно ее в жизни и так уже достаточно пугали. Дамский туалет отеля отделан в розовых флюоресцентных тонах, и три из четырех стен — зеркальные, что весьма немилосердно к дамам. В зеркалах отражаются бесчисленные Банти, криво сидящие на маленькой будуарной табуреточке, напоминающей поганку. Неприятная метафора матери, уходящей в бесконечность.
— Где твои туфли? — спрашиваю я, решая быть практичной перед лицом всех этих алкогольных эмоций, но ответом служит лишь громкая икота.
Тетя Глэдис роется в обширной сумке, извлекает бутылочку нюхательных солей и машет ими перед носом у Банти, отчего та, поперхнувшись, угрожающе сползает набок с табуреточки.
— Ничего страшного, — ободряюще говорит тетя Глэдис одному из моих отражений в зеркале. — Твоя мама, она просто перебрала немножко; она никогда много не пила.
Я вызываюсь принести стакан воды и покидаю туалет; мне в спину несется бормотание матери, очень напоминающее слова «больше не могу».
Я сообщаю чрезвычайно симпатичному бармену, что моей матери нехорошо, и он заботливо наливает мне воды в стакан, кладет туда ломтик лимона, два кубика льда и втыкает маленький бумажный зонтик. Еще он наливает стакан кока-колы для меня — совершенно бесплатно. Я возвращаюсь в дамский туалет, но не прямой дорогой. Сперва я натыкаюсь на Адриана, который сообщает, что у него новый пес — йоркширский терьер, очень подходит к месту жительства.
— Правда было бы забавно, если бы только те, кто живет в Германии, держали немецких овчарок? — говорю я. — И только жители Лабрадора держали лабрадоров, и только ирландцы — ирландских сеттеров… Но кто тогда стал бы держать пуделей? И какую породу разводили бы на острове Фиджи…
Наконец Адриан перебивает меня:
