— Нет, дорогая, у меня была маленькая девочка, но я ее потеряла.
— А как ее звали, тетя Дорин? — тихо спрашивает Патриция.
Тетя Дорин неутешно качает головой:
— Не знаю.
Как странно — не знать имени собственного ребенка! Хотя, может, и не очень странно. Банти вечно перебирает все наши имена подряд, пока не дойдет до нужного, и я всегда оказываюсь в конце списка: «Патриция, Джиллиан, П… Руби, как тебя там?» Может быть, если Банти не вернется, мы получим новую мать, и хорошо бы это была тетя Дорин — мать, которая способна запомнить, как меня зовут.
В пятницу вечером появляется Джордж и сообщает, что наутро мы едем домой. Мы устраиваем поздний ужин из рыбы с жареной картошкой — мы сегодня уже один раз ужинали этим, в порту, — и когда тетя Дорин произносит: «Не знаю, как вы, дети, а я еще долго не буду скучать по рыбе с жареной картошкой», мы с жаром соглашаемся. Потом мы долго и шумно играем в «испанское двадцать одно», и оказывается, что уже давно пора спать.
— Папа, а где же ты будешь спать? — спрашивает Патриция.
Джордж расплывается в ослепительной улыбке, позаимствованной у Банти.
— О… я прикорну тут, в гостиной, на диванчике.
Так что все устраивается прекрасно.
На следующее утро меня будит банда орущих чаек за окном, и я шлепаю в гостиную и усаживаюсь на подоконнике большого окна за оранжевой занавеской, чтобы кинуть последний взгляд на море — оно синее и сверкает, как сапфир. Утро просто чудесное, и мне не верится, что сегодня мы не пойдем снова на пляж играть на сверкающем, чисто вымытом песке, от которого отлепляется прилив. Я совсем забыла о приезде Джорджа — но на диванчике нет никаких его следов, ни одеяла, ни подушки, совсем ничего, — и, лишь заслышав кашель курильщика, насыщенный мокротой, вспоминаю о его присутствии. Я выглядываю из своего тайника за занавеской и вижу Джорджа в пижаме в полоску карамельных цветов — он входит в комнату, почесывая шею. За ним входит тетя Дорин в розовой нейлоновой комбинации, под которой, словно гигантское бланманже, колышется пышная, ничем не сдерживаемая грудь. Тетя Дорин обхватывает Джорджа со спины за талию плотными мясистыми руками, так что они встречаются где-то у него под майкой, и Джордж издает какой-то странный стон. Тетя Дорин смеется и шикает на него, а он произносит: «Боже мой, Дорин» — и качает головой как-то растерянно и печально. Но тетя Дорин говорит: «Идем, Джорджик-коржик-пирожок, надо поднимать детей и кормить их завтраком», и Джордж опять вздыхает и покорно идет за ней, как осужденный — на эшафот, когда она тянет его прочь из комнаты за пижамный пояс.
Мы везем тетю Дорин обратно в Лидс и высаживаем ее после обильных объятий и прощаний; когда машина трогается, даже у Патриции глаза на мокром месте. Дух тети Дорин еще витает среди нас, воплощаясь в хоровом исполнении «Десяти бутылок» и бодрящего канона «Шел один верблюд». Не успеваем мы и глазом моргнуть, как на горизонте уже возникает и стремительно растет знакомая громада Йоркского собора.
— А кто присматривает за Лавкой? — спрашивает Патриция (Джордж пропустил большую часть субботней торговли).
— Я закрыл на сегодня, — отвечает он, и нам очень лестно, что семья для него важней мамоны.
Мы вваливаемся в Лавку с чемоданами. «Лавка!» — кричит Джиллиан, не ожидая ответа, и застывает с открытым ртом при виде Банти, выходящей из подсобки.
— Мама! — изумленно ахаем мы все: нам кажется, что мы уже много лет о ней не вспоминали.
— Банти, — произносит Джордж и добавляет (несколько излишне): — Ты вернулась.
Воцаряется неловкое молчание. По идее, тут мы все должны броситься к Банти и начать ее целовать, или, может быть (даже еще лучше), это Банти должна броситься к нам, но мы стоим как вкопанные у дверей Лавки, пока Джордж не произносит:
— Ну, я пойду поставлю чайник.
Но Банти говорит:
— Ничего, я поставлю, — и быстро уходит в направлении кухни, словно всего лишь отлучилась в парикмахерскую, а не пропала из дому, бросив семью, больше чем на неделю.
Джордж смотрит в удаляющуюся спину Банти, и его улыбка исчезает, на манер Чеширского кота. Как только Банти окончательно скрывается из виду, Джордж вихрем поворачивается и смотрит на нас с отчаянием на лице — словно уже слышит, как точат нож гильотины.
— Слушайте, — настойчиво шипит он, — вы не ездили отдыхать с Дорин, ясно?
Мы киваем, хотя нам совершенно неясно.
— А с кем же мы ездили? — с интересом спрашивает Патриция.
Джордж смотрит на нее — выражение безумия, кажется, окончательно закрепилось у него на лице. По глазам видно, как лихорадочно бурлят у него мозги.
— С кем? — не отстает Патриция, и ей аккомпанирует бодрый стук молотков рабочих, строящих гильотину. — С кем, папа? С кем?
Из кухни доносится приглушенный голос Банти:
— Кстати, а кто всю неделю присматривал за Лавкой? Когда я пришла, она была закрыта.
— А когда это было? — с вымученной небрежностью кричит в ответ Джордж.
— С полчаса назад.
Джордж облегченно выдыхает и кричит:
— Мать Уолтера! Я велел ей закрыть пораньше, она после обеда быстро устает.
