Один лишь взгляд был устремлен прямо в него: нестарый еще мужик (пожалуй, единственное несумчатое в вагоне), судя по всему, работяга, мясорукий, с головой без шеи, прямо переходящей в тулово, сидел напротив и бессмысленно, дико-радостно глядел на Валентина своими широко открытыми алкогольно светлыми глазами, будто приятеля узнавая, готовый вот-вот что-то сказать или выкрикнуть. – Пьяный! Валентин поспешно отвернулся. Вагон затормозил, мужик встал и, широко шагая, кинулся к раскрытой двери, неловко ударился о ее край, попутно матюкнувшись, и тут Валентин отчетливо разглядел, что клетчатая рубашка на пьяном точь в точь такая же, как на нем – белая с розовыми кирпичиками (неделю назад был очередной массовый завоз таких рубашек из Чехословакии в магазины).
– Пока, начальник! – вдруг, обернувшись к нему и махнув лапой, крикнул мужик с платформы перед тем, как дверь с шипеньем закрылась.
«Медовый месяц» оказался настоящим адом. Начиная со свадьбы. По правилам им же заваренной игры надо было постоянно изображать состояние необыкновенного счастья, лицемерить, улыбаться… Как жалко было ему своих стариков, сидящих среди чужих людей, чувствовалось, внутренне не одобряющих поступок сына, и, тем не менее, вынужденных играть ради него и улыбаться… Они уехали к себе в Новотрубинск на следующий же день. Он не хотел быть подлецом, не хотел быть предателем, пытался бороться с собой какими-то невероятными силами воли реанимировать чувства, надеялся, что происходящее с ним – временное, возможно, усталость, и эти самые чувства вот-вот воспрянут… Увы! Сердце оставалось пустым, как порожняя бутылка пива, и он продолжал лгать себе и другим, он чувствовал теперь, что остается самим собой лишь в туалете, законно отгородившись от внешнего мира хлипкой задвижкой на несколько минут, – в те недолгие минуты лицо его приобретало мрачное каменное выражение.
Они ехали навестить на майские праздники его родителей. За окном электрички бежали неинтересные поля и перелески, и голова ее лежала у него на плече – Ирина спала, а он смотрел в окно, но ничего не видел, а снова задумывался над иронией судьбы.
А если бы он не завоевал Ирину? – Каким несчастным он бы себя чувствовал всю оставшуюся жизнь! Жил бы с иллюзией, что упустил единственную возможность счастья! А сколько он бился, колотился – целых полтора года, сколько цветов передарил, скольких ухажеров отбил, но когда достиг желанного, любовь взяла и ушла, как вешняя вода, оставив покрытый бытовым мусором берег. А теперь будто кто-то свыше сыграл с ним злую шутку и втихомолку потешался над его метаниями. Иногда ему казалось, что он слышит ледяной смех в опустевшей душе, и тогда озноб ужаса продирал от шеи до пяток. Боже мой, насколько лжива тема «несчастной» любви, которую то и дело подсовывают романы, романсы и эстрадные песенки… Напрасно Вертер застрелился – кто знает, в какую пошлость превратилась бы его жизнь, соединись он с любимой.
Ирина тихо и сладко посапывала.
Неужели им управляет не собственная воля, в которую он так верил, а нечто иное, от него не зависящее? – Увы, две недели интенсивного физического общения в постели не оставили и следа от той всепоглощающей, до бреда, казалось, неисчерпаемой страсти, которая, он был уверен, будет пылать всегда! И, однажды его охватила паника, которая страшнее смерти. И наваливалось жуткое чувство вины, что он испортил жизнь этой девушке. Он ненавидел это чувство, ощетинивался, гнал его, злоба перехватывала горло, и за то, что это чувство грызет, начинал ненавидеть эту девушку, но это лишь усиливало к ней жалость, и этот процесс раскручивался, как колесо, увеличивая центробежную силу, все ускоряясь – (чем сильнее жалость – тем сильнее ненависть и наоборот) и в какой-то момент казалось, его вот-вот разорвет на мелкие кусочки. Надо кончать со всем этим, сказать все ей прямо – вот проснется пусть, все сказать… Вот сейчас!
– Остановка Рабочая платформа – следующая станция «Юдино»… – возвестил равнодушный голос.
Она открыла безмятежные еще сонные глаза.
– Долго еще?
– Уже совсем близко, – ответил он, и она снова ткнулась ему в плечо, закрыв глаза.
Иногда ему казалось, что они с Ириной стали чем-то вроде сиамских близнецов – зачем-то сшитые друг с другом, совершенно по-разному мыслящими, говорящими, но вынужденно таскающими на себе один другого, мешающими и во сне. Даже когда ее не было рядом, казалось, что Ира висит на нем невидимым для посторонних, бдящим каждое его мгновение фантомом.
Из-за демонстрации автобусы не ходили, и им пришлось пройти весь город, который после московских масштабов показался совсем небольшим. Похвастать перед Ириной явно было не чем.
