Они шли мимо унылых обшарпанных каменных ящиков 20-ых, 30-ых годов, мимо пятиэтажных хрущевок, увешанных диким изобилием алых, побуревших от пыли, языков знамен, устало свисающих в безветрии. В этом царстве прямых углов – домов, окон, дверей, обвисших кровавых языков не было ни одной сглаживающей линии, арки, ни одной башенки. Но сияло солнце на голубом небе – природа, несмотря ни на какое человеческое убожество, у мела радовать! Улицы были пустынны (все население, прилипнув к телевизорам, смотрит гигантский спектакль демонстрации на Красной Площади в Москве с короткими репортажами подобных колонн ликующих демонстрантов в 14-ти младших столицах). Пару раз им попадались на тротуарах обездвиженные, преждевременно сраженные дешевой водкой тела. «Пролетариат отдыхает от классовой брьбы!» – криво усмехался Валентин.
А вот и школа номер девять, куда он 10 лет ходил. Милая старая каторга – типовая, как и тысячи других, из красного кирпича, трехэтажная, с решетками на окнах спортзала. Вспомнилась преподавательница литературы Лиина Викторовна Вербицкая. Она настолько же страстно любила свой предмет, насколько страстно и яростно ненавидела «проклятый царизм», хотя всю сознательную жизнь прожила при советской власти. Притом была честнейшим человеком, работала медсестрой во фронтовом госпитале. Положительность или отрицательность героев русской литературы оценивались с позиции близости к «революционному движению». В том, что все эти Чацкие, Онегины, Печорины, Безуховы не смогли реализовать свои предполагаемые необыкновенные способности, как всегда особо подчеркивала Лиина Викторовна, была виновна Система! Она особенно часто произносила это слово – Система и то, что корни любого явления надо искать в существующей системе. И Валентин моментально усвоил это положение, только применительно к окружающей жизни. Никто ему ничего не объяснял (даже родители, боявшиеся проникновения в его голову крамольных мыслей), но он узревал, что корни всех существующих безобразий – бесхозяйственности, безответственности, нищеты, глупости и повального пьянства находятся в системе социализма. Наверное, он потому и не дотягивал до отличных отметок по литературе, потому что никак не мог выдавить из себя каплю сочувствия к этим Онегиным, Печориным, Безуховым, – втайне он считал их про себя просто бездельниками и презирал. Они были богаты и свободны, могли выбрать любую судьбу, страну, специальность и выбрали лишь то, что выбрали, точнее безделье. Их пресловутые «искания» казались ему ленью духа. А он сидел за столом с утра до вечера, вкалывал, готовясь к поступлению в институт, за слово критики власти могли посадить, поездки за границу запрещены.. А они были СВОБОДНЫ! Какой дикий контраст между той эпохой и задавленной страхом нынешней, по сравнению с которой все «ужасы царизма» казались игрушечными. Не вызывали у него симпатии ни Базаров, ни Рахметов, ни несчастный обманутый временем Павка Корчагин, приближавшие нынешнее время Великой Лжи. Душа отдыхала лишь на Западе – на Джеке Лондоне, на Хэмингуэе, на Ремарке… И иногда он начинал себя чувствовать изгнанником в собственной стране.
Но один день он не забудет никогда. Это было на уроке истории, который вела Князева Ольга Александровна – дородная русская красавица с высоко закрученной высоко на голове русой косой.
Кто-то из шестиклассников брякнул про великого Сталина.
В голубых глазах у Ольги Александровны вспыхнуло ледяное пламя:
– Сталин? Да что вы знаете про Сталина? По его вине был уничтожен в лагерях миллион невинных! Миллион! – она подняла указательный палец, и все шестиклашки сидели с минуту молча с раскрытыми ртами, пока урок вновь не продолжился.
Миллион! – как казалось тогда это необыкновенно много, а оказалось гораздо, гораздо больше – многие миллионы! «Могло ли быть такое, если бы система была хотя бы отчасти демократической? – спрашивал сам себя Валентин и тут же приходил к однозначному ответу: – Нет!»
Они вышли к площади Ленина, над которой на гранитном постаменте возвышалась фигура вождя в плаще и кепке…
– А у вас военные парады бывают?
– Нет, проходит только вначале военный оркестр… да ничего интересного, пойдем…
Общественные праздники всегда его угнетали.
Какие скопища надрессированных людей! Какая-то дикая стадность! Однако Ирина захотела посмотреть на местную демонстрацию.
Колонна демонстрантов с красными знаменами, транспарантами, портретами челнов ЦК на древках орала «Ура!» В центре колонны медленно двигался украшенный гирляндами разноцветных шаров грузовик с огромным щитом над крышей: «МАШИНОСТРОИТЕЛЬНЫЙ ЗАВОД ИМ. КИРОВА».
– На нем мой отец работал, – только заметил Валентин.
– Ну давай, давай посмотрим, – дергала его Ирина, и они остановились.
Партийный коновод в шляпе орал с трибуны в мегафон, и можно было различить изо дня в день повторяемые мантры:
– Слава коммунистической партии Советского Союза, авангарду мирового пролетариата, борцу за мир во всем мире! Ура, товарищи!
– Ур-р-ра-а! – охотно орала колонна, радуясь весеннему нерабочему дню.
– Слава советскому рабочему классу!
