Вдруг раздался ненасытный вой сирены, и вскоре в кабинет ворвался Желванцов: чтоб им всем… директор, мы попали! Прихватив ремонтников, побежали к господскому дому; долго возились с ключами, успокаивали сигнализацию, а когда вошли во внутренние залы, то остолбенели. Гостиная, бальная, спальни, малахитовый Овальный кабинет — превратились в царство снежной королевы. Наборный паркет из черного африканского дерева, черноморского цвета обои, золоченые кресла, многоцветье хрусталя — все было покрыто мелованной пылью, тонким рассыпчатым слоем. По-своему, это было даже красиво: гранатово-густой графин сделался малиново-мучнистым, а темные бокалы с вензелями окунулись в матовую голубизну. Присыпанные зеркала подслеповато отражали зал.
Дежурный, вызванный директором на скорую расправу, винил во всем ремонтников; ремонтники — бригаду чистильщиков крыши. Было ясно, что влага попала на датчики, те одновременно сработали, и порошковая пожарная система, навязанная долгородским управлением взамен надежной, газово-воздушной, засыпала господский дом тончайшим слоем. И теперь придется закрывать его для посетителей. По тревоге подняли киргизов, объявили общую мобилизацию: отобрали пылесосы у проживающих в Приютине сотрудников, и, взрывая музейный покой, стали снимать порошковую пыль. Пахло известкой, цементом и молочной младенческой смесью, которой их узбеки и киргизы кормят рахитических детей. Или только казалось, что пахнет.
К полуночи они закончили; завтра нужно будет торговаться с реставраторами, уговаривая взять натурой, потому что денег (кроме личных) у директора на это нет.
Доработавшись до радужных кругов перед глазами, он вернулся к себе в кабинет и распахнул мещериновский детский шкафик. Когда-то в шкафике толпились коньячные фляги и возлежали бутылки бордо, просунув головы в пластмассовые кольца. Но прошедшая война развела границы, как мосты; иностранные поставки прекратились, их не удалось наладить до сих пор. Теперь на полках стройными армейскими рядами стояли разномастные настойки: темная перцовка, золотистая смородиновка, мутноватая мелованная хреновуха. И густые, слишком сладкие наливки. Но крепкого ему сегодня не хотелось: настойку нужно пить рывком, забрасывая в рот закуску. А наливка напиток дневной. Поэтому он откупорил допотопную бутылку шоколадницы: вот и пришел ее черед — а казалось, что никто и никогда не соблазнится. Наполнил половину толстостенного стакана и вышел прогуляться перед сном.
Директор шел через Приютино, дыша беспечным мартовским воздухом и прикидывая, сколько нужно будет высадить картошки. Сам себя одергивал, ну хватит, хватит. И никак не мог остановиться, все продолжал подсчитывать убытки и доходы. По кромкам крыш акульими зубами торчали сосульки. Вообще-то плохо, что торчали: не в порядке теплоизоляция. Но директор приказал себе не думать о хозяйстве; он с наслаждением сколол кусок сосульки — и бросил в чересчур густую шоколадницу. Острый лед постукивал о стенки толстого стакана, и ликер казался не таким противным.
Пока он валялся в больнице, усадьба пожухла, как внезапно брошенная женщина. Мирные узбеки и киргизы стали попивать и распустились; они растерянно бродили по аллеям, ощерившись, но ожидая ласки. Молоденькие экскурсоводши опасались выходить по вечерам. Только лишь Тамара Тимофевна, бывшая помощница епископа, бесстрашно шла наперерез рабочим; ее любимая эрделька Люся отличалась бойкостью необычайной, и, натягивая поводок, волокла хозяйку за собой — туда, где расцветали сочные чужие запахи.
Однажды им наперерез рванулся симпатичный дворник. От Курманбека разило дешевой водкой и маринованной репой, которой питались киргизы.
— А это у тебя какой собачка? Сучика?
— Сучика, сучика, — ответила Тамара.
Она была уверена, что эрделька рванет поводок и потащит ее дальше. Но предательская Люся стала с любопытством нюхать ноги дворника.
— А это, как ее мальчик называется русски? ну, у которого?
И добродушный дворник изобразил причинное место.
— Мальчик называется кобель.
— Кобеель? А это место как у него называется?
Курбанбек опять подвигал локтевым суставом.
— Да ты сам прекрасно знаешь.
— Неет, не знаю. Мне русски никто не говорит.
Пододвинулся к Тамаре и стал улыбаться еще ласковей.
— Ну, кто-нибудь другой пусть объяснит.
— Неет, ты скажи.
Еще полшага к ней навстречу; саму готовность с ним поговорить Курманбек счел достаточной причиной, чтобы начать обниматься.
— Тьфу, нечисть, иди отсюда, проспись!
— Что проспись, зачем проспись, Курманбек один!
Теперь усадьба оживает. Потихоньку. Хотя на ткацкой фабрике простой и в гостиницу почти никто не ездит, зато восстановилась винодельня, распаханы прилегающие земли, купленный им тракторок фурычит. И плодоносит их фруктовый сад — ночью в урожайный год бывает слышно, как падают тугие яблоки, круглым лбом о глухую землю. Весной в закрученной коричневой листве валяются прошлогодние окатыши, иссиня-черные, бордовые; одни похожи на пожухлые сливы, другие на помидорины, сначала подгнившие, а после этого окаменевшие, с промятой твердой коркой.
