Дознаватель говорил невнятно. Из его непережеванных рассказов Павел хоть с трудом, но уяснил, что Теодор погиб на месте; водитель бензовоза попытался избежать удара и от резкого рывка цистерну развернуло поперек дороги; «Таурег» с художниками и репортерами на полной скорости влетел в нее и через несколько минут взорвался. А саларьевская «Хонда» зацепила край цистерны, рикошетом вылетела на обочину, ее подбросило взрывной волной и дважды развернуло в воздухе. Рухнув на обочину, они скатились под откос — что их спасло в итоге: у шведов вообще одни ушибы, у Павла множественные переломы, причем скорее от подушки безопасности, и травма головного мозга, но все-таки он жив и неспешно идет на поправку... Странно было это слушать — как будто разговор идет о ком-нибудь другом; тебе рассказывают про тебя, а перед глазами лишь красивая киношная картинка, буйная игра воображения.
Через месяц после первого допроса затрапезный следователь появился снова. Но говорил не про аварию, а про художников. Точней, «о членах радикально настроенной группы художественной интеллигенции». Рассказал о подпиленной церкви, о Вершигоре, который стал неизлечимым инвалидом; начал задавать унылые вопросы. Где познакомились, когда, при каких обстоятельствах вошли в контакт…
— В какой контакт?
Клочковатый дознаватель растерялся и вспотел.
— Не знаю даже. В общем, главное, где и когда.
— А с ними-то что?
— Ничего особенного. Один получил травмы, несовместимые с жизнью, еще двое в бегах.
И чем дольше мямлил следователь, пахнущий чиновным потом и универсамовским дезодорантом, тем яснее становилось Павлу, что решение уже готово, и обвинить во всем намерены Печонова, еще в июне улетевшего в Узбекистан.
— Общался ли Семён Васильевич Печонов с членами указанной группы?
— Да все мы с ними общались, веселые ребята, безобидные.
— Но лично Печонов общался?
— Я же говорю, они жили на территории Приютина.
— То есть конкретно общался?
— Я не видел.
— Но вы же говорили только что — все общались.
— Слушайте, но это бред какой-то. Вы что, всерьез считаете, что Сёма мог устроить это безобразие? Он мухи не обидит.
— Про мух я ничего не знаю, но ваших кошек он обидел. Отравил. — Следователь осклабился, в нем даже проявилось что-то человеческое. — Значит, я записываю — «не общался»?
— Погодите, как он кошек отравил? Их же отравили в отместку Шомеру? Строители?
— И насчет строителей не знаю, а вот несколько мигрантов из Республики Киргизия, проживавших на территории музея без регистрации, показали, что Семён Васильевич Печонов подкладывал животным яд. В-первых, мы располагаем данными о том, что у него имеется аллергия, средней степени тяжести, инфекционно-аллергическая...
— Безумие какое-то. Я поверить не могу.
— … а во-вторых, есть основания подозревать его в получении денег от конкурентов бывшего директора, гражданина Шомера.
— Каких конкурентов, вы что?!
— Тех, которые копали котлован. Мы для того и работаем, чтобы все узнать. Итак, возвращаюсь к вопросам…
А на излете этого же дня к Саларьеву явилась депутация.
Цыплакова с напряженным, как бы перекрученным лицом; в руках — огромный целлофановый пакет. Молодой мужчина, крупный, в теле, неуклонно начинающий лысеть — странным образом ему знакомый. И усадебный отец Борис, одетый не вполне привычно, без большого иерейского креста, но с круглой богородичной иконой, на спине болтается отросток медной цепи, до неприличия похожий на оборванный металлический поводок.
Цыплакова вынула два яблока, три апельсина и банан, издалека продемонстрировала Павлу (так малышу показывают куклу, которую он должен заслужить хорошим поведением), выложила на тарелку и отставила на подоконник. После чего, жестоко улыбаясь, сложила вчетверо пакет и спрятала в женскую сумочку:
— А пакет нам еще пригодится… Подкрепитесь, Павел Савельич… потом. Вам очень нужны витамины. Вам предстоит большая и серьезная работа. Что же вы так долго поправляетесь? Неужели нельзя побыстрее?
— Как ваше здоровье, Павел Савельевич? — поспешил исправить неловкость священник. — Ничего? ну, слава Богу. А это, познакомьтесь, Константин Федорович Цыплаков…
— Сынуля, — с гордостью добавила Анна Аркадьевна и с приторной галантностью продолжила: — Козя в Питер ненадолго, мы от вас выезжаем в Приютино, вы не будете возражать против того, что мы вместе?
Павел вежливо кивнул, стараясь не глядеть на Константина; поняв, кого ему напоминает этот рослый «Козя»,
— Я не против. И — спасибо, батюшка.
— Совсем уже теперь не батюшка! Выше поднимай — владыка. Долгородский епископ Борис, — строго поправила Цыплакова. — Усадебного батюшку нам с вами еще предстоит поискать.
— Поискать? Нам с вами?
— Именно, Павел. Нам с вами.
