Тата все так же сидела в прихожей, белая, как папиросная бумага. Ничего не говоря, он снова загрузил машину; запихнул в багажник ящики с архивом дяди Коли и вертепом, так и сяк пристраивал компьютер, но в конце концов отнес коробку в кабинет: на работе приличная станция, все файлы он хранит в обменнике, так что беды никакой, потом когда-нибудь заедет, заберет. Красным шерстяным шарфом подвязал незакрывающуюся крышку багажника, как подвязывают ноющие зубы. И помчал. К четырем утра добрался до Приютино, и, устроившись на угловом диване, провалился в спасительный сон.
Очнулся тяжело, как с перепою. И в бесполезно-ватном состоянии отправился к любимому директору, в его служебную коморку, пропитанную едким запахом кошатины. Теодор его послушал, хмыкнул; Павлу показалось, что сочувственно. И вдруг в ответ спросил, с полным равнодушием к его проблемам:
– Павел, дорогой мой, понимаю, драма, вместе столько лет, больно. Но все-таки дела делами.
И, прекратив изображать аристократа, Шомер стал взахлеб делиться новостями. Праздник будет первого июня, для Хозяина построят вертолетную площадку, только бы не хлынули дожди, храм теперь останется за ними, но художников придется отселить, их фэсэошники не переносят, нет-нет-нет, и не проси, а мне владыка подарил котенка, видишь, во что превратил когтедралку – молодчага, добросовестно дерет…
А через месяц схоронили Валентину. И Шомер каждый день теперь заходит в церковь. Изображает въедливого контролера: на месте ли у вас, Борис Михайлович, икона номер двести сорок восемь? а потир шестнадцатого века, согласно описи, серебряный с позолотой и тридцатью шестью каменьями? так, хорошо, теперь осмотрим фрески. И тянет, тянет время, хотя на самом деле хочет одного: поскорее завершить проверку и через боковую дверь притвора выбраться во внутренний дворик. Незаметно прошмыгнуть к могиле. Посидеть на скамейке, подумать.
Милый, милый дедушка. Постаревший, горделивый и смешной.
Отопление в двадцатых числах отключили; в кабинетике потягивало холодом. Павел включал под столом запрещенную грелку, отодвигал бумаги в сторону и расслабленно глядел в окошко. К полудню заметно теплело; Саларьев заворачивался в плед, настежь распахивал окна и распространялся на широком барском подоконнике. Однажды Шомер, делая обход, заметил его и присвистнул; Павел помахал в ответ, но спрыгивать не стал.
С утра до вечера он занимался накопившейся музейной мелочевкой: полностью перелопатил план работы, подогнал под новые приказы министерства; заручившись согласием Шомера, пригласил на торжества коллег из Англии, Германии и Дании, отдельное письмо послал в Стокгольм: вот и повод повидаться с Сольманом… Пока работал, вроде бы совсем не думал о печальном. Но к вечеру тоска возобновлялась, как сбитая лекарствами температура. Избавляясь от нее, он бесцельно бродил по музею, болтал с краснодеревщиком Алешей, двухметровым меланхоликом, мастерившим раздвижной механизм для стола на шестнадцать кувертов. Заглядывал в барак, возился с киргизским мальчишкой, сыном бригадира дворников, симпатичным, стрижка ежиком – в отличие от косноязычных пап и мам, маленькие юркие киргизы объяснялись по-русски свободно. Однажды мальчик предложил: давай сыграем в шашки, я буду Россия, а ты будешь злодей. Павел расстрогался и подарил ему айпед, с любимыми старыми играми – сам он потерял к таблетке интерес. С тех пор, когда бы он ни заходил в киргизские бараки, за сколоченным грубым столом сидели дворницкие дети (девочек в игру не допускали) и жестоко рубились в стрелялки: «Как доходят до пятого уровня?» «Не знаю. Может, перескочишь через смерть?» «Там такая крутая защита… все клетки закрыты. Но есть у меня планчик…».
Однако ближе к майским Шомер опечатал залы: началась фронтальная ревизия объектов, к юбилею. Реставраторов отправили в короткий отпуск, а киргизы после ужина заваливались спать: они теперь вставали до рассвета и приводили территорию в порядок. Заняться Павлу было совершенно нечем. Первый вечер он слонялся по аллее, изучил во всех деталях карусели и площадки, даже вспомнил курс археологии и зарисовал могилки на собачьем кладбище. Второй провел на ткацкой фабрике, разобрался с плотными колючими бобинами, научился набивать рисунок. А потом зарядили дожди, и ничего ему не оставалось, как приняться за коробки Анны Леонидовны, давным-давно стоявшие в углу и не вызывавшие большого интереса.
