Оказалось, что
– Слушаю, – ответил сочный пионерский голос; в голосе заранее была растворена язвительность. – Вы – кто?
– Профессор Сольман, Швеция, Стокгольм. Я могу поговорить с Еленой Николаевной?
– Вы можете поговорить со мной. Она уполномочила меня вести ее дела.
Неприятно удивленный, Сольман быстро, как бросаются с обрыва в реку, объяснил.
– Вас утроит завтра в два? Будем ждать.
Назавтра в два он был на Марсовом. Отворила маленькая женщина, со смешными седенькими усиками.
– Вы не опоздали, это хорошо.
Перед огромным зеркалом стояло низкое продавленное кресло, в нем дремал тяжелый кот; на короткой деревянной вешалке вздымались горбами пальто. Шведа провели сквозь анфиладу; окна были темные, заросшие величественные полки вавилонской башней уходили к потолку. Но гостиная была промыта и побелена; на стене висел большой портрет Каверского. Каверский воздел свои тонкие руки, лицо как бы подсвечено рождающейся мыслью, глаза полузакрыты. Под портретом, на крохотной тумбе, светилась тихая лампадка.
В полудетском креслице сидела старая вдова, полинявшая, как фотография в альбоме. Она располнела, потускла, стала похожа на мутное зеркало, только глаза были прежними, испуганно-влюбленными. В руках у нее была книга покойного мужа; вдова оглаживала краешек обложки, как пожилые жены на поминках отрешенно оглаживают скатерть.
– Здравствуйте, Елена Николаевна!
Вдова промолчала. Зато излишне сочно, одинаковыми голосами отозвались четыре разновозрастные женщины:
– Здравствуйте, господин Сольман! Проходите, господин Сольман! Чаю будете, господин Сольман?
– Буду, – с неохотой ответил швед.
И вежливо добавил:
– Спасибо.
Не успел он присесть, а на столе уже сипел старинный чайник, желтый, с синими цветами; из обколотого носика вопросительно струился пар. Одна из женщин (очевидно, с ней он говорил вчера) заняла переговорную позицию: набрала побольше воздуху, но заговорила тихо, как бы сдерживая собственный напор. Как-то Сольман, путешествуя по
Сухой остаток был таким. – Каверский выдающийся ученый, но его учение выходит далеко за рамки прикладной науки, оно должно быть канонически осмыслено, тут профанация недопустима. А сейчас профанируют все.
Сольман попытался возразить, и тут же страшно пожалел об этом. Как паук выбрасывает паутину, порученица метнула долгую тираду: нет, неправда ваша, память сохраняется иначе, в катакомбах, верными Учителю учениками…
– Но книгу-то издать по-шведски можно? – простодушно спросил ее Сольман. – Мы предусмотрели гонорар.
Женщина как будто налетела на препятствие; вскинулась и ошарашенно взглянула на вдову. Но Елена Николаевна лишь опустила голову, тихо, как на замедленной съемке. И порученица перевела:
– Хорошо. По-шведски можно.
Рассказывая это, Сольман деревенски разводил руками и постоянно приговаривал:
Свет по-пластунски проползал под шторой; на полу светились серебристые наросты пыли, похожие на вызревшие одуванчики. Если месяц не мести квартиру, в ней воцаряется выжженный дух богадельни; ничего не нужно и не страшно, все плохое давно позади.
Этим маем Тата не уехала в Испанию; некому было ее собирать, отвозить – да ей и не хотелось в Барселону. Каждое утро, наскоро почистив зубы, Татьяна хватала чашку с растворимым кофе, и занимала место перед монитором, как голодная собака перед злым, но любимым хозяином. Покормит? приласкает? рявкнет: место? Это было как болезнь, как наркотическая ломка. Дайте дозу! иначе умру.
Долго, покорно ждала, когда же Паша соизволит появиться в сети. Как только на полях Фейсбука вспыхивало сообщение:
