Он почувствовал, что счастье, которое само просилось в руки, беспощадно ускользает в никуда.
– Влада… дорогая Влада… послепослезавтра я лечу на Север, дальше некуда, на самый-самый край…
Секундное молчание, перенастройка мысли, выдох:
– Куда конкретно?
– В Торинск.
Пауза, свободное парение, воображаемый щелчок – раскрывается запасной парашют.
– В Торинск… Как интересно. А зачем? – Злой следователь отставлен, допрос окончен, на выходе из кабинета вас встречает добрая подруга. Голос влажный, слова удивленно растянуты. – И как надолго?
– Я же вам рассказывал, что делаю музеи? Вот и господину Ройтману, знаете такого, довелось сочинить.
– Но Ройтман продал комбинат?
– О, вы в курсе… вот вы какая… Продать он продал, а музей останется. Вернусь оттуда двадцать пятого. Может быть, на той неделе? – И зачем-то добавил детсадовское, робкое: – А?
– Торинск, говорите. Нет, у меня предложение получше. Вы там жестко привязаны к месту? Удрать на пару дней не сможете?
Павел весь похолодел. Что происходит? Не пускаться же в рассуждения о женской логике?
– А удрать – куда? – И быстро добавил, пока она не передумала. – Могу, конечно же могу. Только бы не в самый первый день.
– Удирайте, Павел, на третий. Неподалеку, в Красноярск. – Голос сразу стал еще теплей, еще заманчивей. – Купите на местном сайте билеты, закажите отель, лучше в ярмарочном комплексе, он новый и не на виду, и шестнадцатого встретимся. Вот такое назначаю вам свидание.
– А вы? Как вы-то там окажетесь?
– Я? Телепортируюсь.
– Но все-таки?
– Слушайте, вы что, не любите тайны?
– Не люблю.
– А я обожаю. Я в детстве никогда не лазила ночью под елку, не разворачивала новогодние подарки, ждала сюрприза… Что же, Павел Саларьев, будем считать, сговорились. Чините свой район и объявляйтесь. Только не стучитесь в скайп, я вас буду вызывать сама.
Теперь Иван Саркисович непроницаемо молчит. Ни приятия, ни отторжения. Стена. Слушает, не глядя в глаза, время от времени водит пальцем по экранчику, читает, морщится, опять чего-то пишет, сам себе под нос бормочет:
– Нет, что делают, мерзавцы?
И на слова директора не реагирует.
Обессилев, Шомер замолкает. Иван Саркисович кусает губы, демонстративно думает.
– Все сказали? Точно? Никаких капканов? Смотрите, если что не так, мы не забывчивы.
Кожа на его лице опять растягивается, нервным тиком отдается скрытый гнев.
– Да, это все, без утайки.
Иван Саркисович растягивает губы в подобие скептической улыбки.
– И что же, никакого личного интереса?
– Не очень понял?
Иван Саркисович снимает очки. Резко, с умыслом. Глаза у него размыто-голубые и мучнистые, на выкате, смотреть в них страшно. Говорит почти презрительно.
– Да все вы поняли.
Шомер, глядя собеседнику в плечо, бормочет:
– Мой интерес – какой? Я там директор, я там жизнь провел, мой долг…
Иван Саркисович вскидывает брови, отчего мучнистые глаза выходят из орбит, как при базедовой болезни.
– Хорошо, спрошу иначе. Вы там собственные бизнесы построили?
Ерзая, как на допросе, Шомер сопит. Чтоб тебе было пусто, чего ты в душу лезешь, можешь помочь – помоги, а не можешь – не мучай. Но деваться некуда, карты на стол.
– Построили.
– Какие?
Экий дотошный господин. И зачем ему мелкая сошка?
– Как сказать… гостиница, кафе… лошадков покататься… по мелочи, ничего такого…
– Да не прибедняйтесь, ладно вам.
– Но все налоги…
– Я же вам сказал, я не из этих, – говорит Иван Саркисович досадливо. – Мой вопрос другой: вы завязаны на деньги, лично?
Шомер, страдая, сдается:
– Завязан.
Собеседник бескорыстно веселеет:
– Вот об этом я и спрашивал. Мне ведь нужно что? чтобы вы не соскочили. И чтобы я не подставлялся. Личный интерес – надежная гарантия.
Неожиданно без стука входит человек – молодой, по шомеровским меркам просто мальчик, в черном костюме, черном галстуке, молочно-белой рубашке со скругленным воротом, на манжетах монограмма и литые запонки, в правой руке, как партийная черная папка, такой же экранчик в футляре.
Не обращая ни малейшего внимания на гостя, как собака серьезной породы на бобика, прямиком идет к начальнику, машет перед ним экранчиком и несет какую-то абракадабру:
– Иван Саркисович! Опять они по фейсу, в штыковую, надо срочно что-то делать, проиграем!
Начальник с непонятной злобной радостью глядит в экран, и командует на тайном языке:
– Сделай на фейсе пометку: «вне партий», точно говорю, скачком все вырастет!
Паренек налился радостью, как стосвечовая лампочка светом:
– Иван Саркисович, вы гений, понял!
И пулей высвистел из кабинета.
Начальник проводил его веселым детсадовским взглядом, повернулся к Шомеру – о, как же быстро этот человек меняется! Выражение лица опять высокомерно.
– Теперь еще один вопрос. Музеев как собак нерезаных, всех не поддержишь. Почему именно вам я должен помочь?
– Ну… как сказать… вы не должны, вы можете.
– Могу. Но вам-то – почему? Ведь вы мне совершенно не мешаете.
Шомер снова в тупике. Не знает, что ответить. И поэтому идет ва-банк:
– Но вы Святейшему поможете? Вы обещали? А ведь он вам не мешает?
Иван Саркисович держит театральную паузу, надевает очки и меняет гнев на милость. Дед его опять развеселил.
