А у него, оказывается, философия. Если бы не долголетний опыт разговоров с богатеями, Шомер не поверил бы своим ушам: большой начальник разливался соловьем про архетипы. Про знаки и значения. Про семиотику.
– Очень интересно рассуждаете, Иван Саркисович!
– Я знаю.
– Вот ваши… э… Мещериновы. За ними сколько шлейфов тянется? а? ну, с большевицкой прямотой, без скидок? Если подсобрать реальных документиков? Водичка в Соликамске покраснела?
– Ничего такого по документам нет. Им государь давал, – Шомер чувствует, что лично оскорблен.
– А у других забирал? И за что он давал? за красивые глазки? А Мещериновы никого не жулили? На ваших соплеменников, простите за откровенность, собачек не спускали? Не топили в винокурнях?
Иван Саркисович замирает на высокой ноте, долго смотрит сквозь очки и примирительно итожит:
– Но это все по части прокурорских, мы-то с вами не рентгеном занимаемся. Скорей наоборот. Новокаином.
И без перехода, резко:
– Ладно, Теодор Казимирович. Хорошие были ваши Мещериновы, согласились, и мои клиенты тоже неплохие, у вас пять минут, излагайте.
Павел не успел набрать ответ: телефончик снова вспыхнул, затрещал, стал биться, как рыба в руке.
Странно разговаривать в кромешной темноте, как будто бы спросонок.
– Старечог?
– Юлик, здорово!
– Ты уже в Москве!
– Да, приехал к вам в столицу.
– А чего не объявляешься?
– Ну мы же в принципе договорились? Мы, питерские провинциалы, не навязчивы. Сами ждем, когда нас позовут.
– О, какие мы гордые. В общем, я пришлю машинку, что-нибудь без четверти, о’кэй?
Голос Юлика звучал почти сурово, но в глубине его как будто клокотало ликование, звенела подростковая уклончивая гордость.
– Машинку? Это что-то новое. Ты, что ли, получил гараж в наследство?
– Наследство не наследство, а сижу я теперь на шестом этаже.
Юлик осторожно умолк.
Так вот он для чего звонит!
– А как же друг твой Шура Абов? Вы теперь с ним одесную и ошуюю от бога?
– А его больше нет. Списали Абова на берег, – с удовольствием ответил Юлик.
Фейерверк, салют, фанфары!
– Вот это да! А за что?
Юлик слишком долго пыжиться не в силах. Голос его зазвенел.
– Да я и сам не в курсе. Вчера пришел, а кабинет мой опечатан. Ну, думаю, все, отыгрались. Тут, прикинь, выходит генерал Семеныч, сам, своей персоной, и лично, под белые ручки, ведет на шестой. Там Михаил Михалыч, сразу – очень злой и очень сладкий. Абов, говорит, уволен, теперь ты за него. А? Ты представляешь, какой поворотик?
Тут Юлик не сдержался, подпустил фасону:
– Так что в восемь сорок пять за тобой подъедет BMW, семерка. И смотри, не перепутай этажи.
– Я думаю, меня проводят.
Шачнев заглотил наживку.
– А. Ну да. Конечно. На шестой без охраны не пустят.
Как только завершился разговор, сразу же, без паузы, в трубке вспыхнул голос Таты.
– Ты чего по городскому не подходишь? И с кем так долго болтал по сотовому?
– Тихо-тихо-тихо, успокойся. У нас тут светопреставление, египетская тьма. Где-то на подстанции авария, все отрубилось. А говорил я с Шачневым, прости уж, по делам.
Тата радостно сдала позиции.
– Паш, я ничего, я просто так, без никакого дела.
Поболтали пять минут; стоило нажать на сброс, как в ту же самую секунду телефон сработал. Что за позвоночный день!
– Павел!
Бог ты мой! Она – сама – звонит ему!
– Да, Влада, это я.
– Что ж это вы, Павел, исчезаете? Не попрощавшись?
О, как она умеет сладко злиться.
– Влада! Просто телефон был занят.
– Я знаю. Я не могла пробиться. Какой вы занятой, однако, и востребованный.
Удивительно, но сердится она почти как Тата, по-кошачьи злобно прижимая уши. Но если на Тату он злится ответно, то здесь испытывает что-то вроде умиления.
– Вам не идет быть вспыльчивой.
– Давайте я сама решу, что мне идет, что нет? Договорились?
– Договорились!
– Ладно. Вы, кажется, хотели встретиться?
– Мечтал.
– Что вы делаете завтра днем?
– Работаю.
– А, чччерт. Но ваша работа в этом, как его, Приютине? А вы сказали, что в Москве?
Ничего себе напор! И чччертыхается она совсем как Старобахин.
– В Москве, но по делам. А если вечером?
– Вечером я не могу. Так… Послезавтра занято… а послепослезавтра?
