Весь обратный путь Теодор продремал; серый забрался ему под пиджак, доверчиво угрелся и уснул. А ночью Шомеру с похмелья приснился идиотский сон. Как будто с неба раздается залихватский голос: кот, крепись, лапа сверстается!
Сколько они просидели в заваленной штольне? Два часа? Три? Даже к самой темной ночи глаза привыкают, постепенно начинают проявляться контуры, мир вокруг колышется тенями; здесь не проявлялось ничего.
Наконец-то
– Ну, как будем выбираться. Назад, к пассажирскому, или через верх?
– Через низ полегче будет.
– Тогда пошли.
– Есть.
Они построились в короткую колонну; это чересчур напоминало старый фильм про защитников Брестской крепости, где всех бойцов перестреляли немцы, нас оставалось только трое из восемнадцати ребят, ослепший командир, собрав остатки сил, командует: строем на выход… И трое раненых, пошатываясь, с белым флагом покидают штольню, чтобы подорвать себя в толпе фашистов.
Толстый круглый луч фонарика шатался в такт шагам, пьяно плющился о своды.
Ройтман шел перед Саларьевым, переваливаясь жирной уткой; такую походку мама называла: враскоряку идет морячок.
Что-то за прошедшие часы переменилось. Все вроде бы по-прежнему – щебенка оползает под ногами, иногда в массивной черной выработке опасным сколом загорается руда… А тем не менее чего-то не хватает.
И до Павла наконец дошло:
– Ребята, а ветра-то нет.
И сразу же почувствовал: не надо было говорить. Ройтман повел лопатками, как нашкодивший пес перед ударом; Петрович резко ускорил шаг, будто получил хорошего пинка.
Штольня без ветра – как бутылка, заткнутая пробкой. Их закупорило. И куда ни пойти, не пробьешься.
Увидев Владу, мама расцвела; в первые минуты она вела себя как девочка, подбегала, прижималась теплым мятым телом, отскакивала в сторону, хихикала без повода… Потом внезапно встревожилась: что случилось, Владочка, у тебя переменились планы? повернись-ка к свету, дай на тебя посмотрю… девочка моя, а почему морщинки? все у тебя хорошо? Сквозь быстрые слова, как свозь не законопаченные щели, поддувало материнским страхом:
Убедившись, что дурацкий зять не загулял и дочка просто прилетела повидаться, потому что любит и соскучилась, а не для того, чтобы поплакаться в жилетку, мама потеряла всякий интерес, мало ела, мало говорила, порой выпадала в осадок, взгляд стекленел, она смотрела в пустоту. Неужели наступила преждевременная старость? Мама все еще такая молодая и красивая, только резко выступили скулы. Влада, как в детстве, махала ладошкой, ау-ау, мама вздрагивала и словно возвращалась в себя.
– А… вы ездили во Францию… на поезде? да-да, конечно, какие теперь поезда… ну, вы тут еще посидите с Ирой, а я, пожалуй, пойду. Нет-нет, не надо меня провожать.
Зато боевитая тетушка Ира, давным-давно привыкшая к сугробному существованию, энергичная, как жадный воробей, продолжала чевыкать: а как оно да что, а сколько денег, да что у вас там с Колей, и с этим делом как… Влада ерзала, пыталась мягко объяснить, – мне пора звонить в Москву, работать, – а тетка продолжала токовать. Далась тебе эта Москва, вы там оторвались от жизни… Еда на тарелках остыла, белый жир на черной баранине покрылся коркой, а Ира все трещала и трещала. В конце концов пришлось отбросить сантименты.
– Тетя Ира, на сегодня разговор окончен.
Тетечка остолбенела.
– Да-да, вы не ослышались. Окончен.
– Кто ж тебя так научил с родной теткой разговаривать, а?
– Жизнь научила, тетечка. Ну если вы простых слов не понимаете, что прикажете делать?
Ира фыркнула, и, бросив грязную посуду на столе (знак запредельного презрения), громко покинула кухню.
Вот и славно, тетя, все свободны.
Влада с грустью оглядела кухню. Десять лет назад она сама жила в таком же доме, добротном, скучном, готовила на старенькой плите. Нижний край обоев начал скручиваться, как отставшая древесная кора. На полу линолеум, расчерченный уродскими квадратами: черный, белый, золотой. В широкую щель раздвижного стола забились колкие крошки, плита и холодильник по обе стороны от мойки напоминают двух усталых старичков: низенькую сгорбленную бабушку и высокого толстого деда. Пахнет жареным луком, бараньим курдюком, перестоявшим гуляшом…
Стало очень стыдно. Как можно было так забросить маму? Не прилететь за последние годы ни разу? Не заказать ремонтную бригаду? От этого бросило в жар; подмышками, на слишком тонкой ткани водолазки предательски распространились пятна пота. Хорошо, сейчас никто ее не видит.
