Так и здесь. Нас окружало бесконечное пространство. Воздух струился слабым ветерком, приятно овевал лицо. Дышалось легко и свободно. Я сосредоточился на картине, и… его внутренний мир вдруг открылся передо мной, как на ладони. Я вошёл в него, как входит нож в размякший кусок масла. Легко и свободно. Без всякого усилия. От неожиданности рука моя дёрнулась, смазывая изображение рубашки, над которым зависла кисть. И тут же мой заказчик стал мне не только ещё более неприятен, но абсолютно не интересен. Мне стало всё равно, о чём он думает и чем занимается. Я увидел, что он несёт в себе чуждый мне мир лжи и насилия. За границы этого знания переступать не хотелось. Оттуда тянуло едким дымом опасности и агрессии…
С тех пор, как я ощутил в себе силу распознавания
Свою душу я старался держать закрытой, резко отделяя работу от своих чувств и переживаний.
Портрет – ответственная работа.
Мои чувства – моя личная жизнь.
Эти две ипостаси должны идти, не пересекаясь.
Жить параллельными жизнями.
И от такого разделения выиграет результат.
Так говорил мне Учитель.
Нельзя ничего личного привносить в работу, только профессионализм. И я держал мою душу подальше от палитры с разложенными на ней красками. Подальше от радужного многоцветья, которое оживает и расцветает под моими чуткими пальцами. Вступает в резонанс с моей душой.
С той волшебной минуты, как
Нечаянно нанести на своё тело.
Мазнуть по мыслям.
Опасался соединиться с чужой душой.
Заразиться её грязью, не приемлемыми для меня устремлениями.
Только дети были исключением из этого правила. Их души были чисты и светлы. И находили живой отклик в моей.
Писать портреты – моё любимое дело. Всё остальное, выходящее за его рамки, касается только меня и принадлежит мне одному. Часто мои мысли при работе непонятным образом оживали и становились частью картины, но об этом знал только я. Зачем кому-то ещё знать мои тайны?
Чужие тайны обременяют.
Лишают спокойной жизни.
Наводят на посторонние мысли.
Мешают дышать.
Могут разбудить ревность, досаду, ненависть.
Лучше знать в точности только свой собственный внутренний мир.
Жить с ним в мире и согласии.
Доверять себе.
Не лезть в чужую душу, куда тебя не хотят пускать.
Не рисковать, не будить зловещие тени чужих тайн…
Так лучше для всех.
Где бы я был, что бы со мной стало, и сумел бы я приобрести это
Как, по какому высшему закону справедливости он, мой Отец и Учитель, появился в моей жизни?
Глава 7 Три тарелки супа
Не могу сказать точно, сколько прошло времени с тех пор, как я обманул соседку Юлию Марковну, сбежал от неё и обосновался в Эрмитаже. Жизнь здесь была совсем не такой сладкой, как представлялась вначале, но я ни минуты не жалел о своём храбром поступке. Я дремал на полу в укромных уголках огромных залов, спрятавшись за тяжёлые портьеры. Спал на царских кроватях под пыльными покрывалами и на роскошных диванах, отдающих мне своё тепло. Сворачивался в каминах калачиком за металлическими резными загородками. Питался теми остатками еды сотрудников музея, что удавалось найти. Сон был чуткий, еда – редкой и скудной, но она была, и с голоду я не умирал.
С этой, материальной частью моей музейной жизни всё обстояло более или менее благополучно. Но с другой, невидимой, той, которую не потрогаешь руками… Мне не хватало близкого человека рядом. Тепла человеческой речи, обращённой именно ко мне. Разговоров глаза в глаза. Вопросов-ответов. Всего того, без чего человеку очень трудно существовать, – самого обычного общения. Не важно с кем. C одноклассниками, с продавщицей в булочной, с соседями по площадке, с друзьями. Этого общения недоставало мне по той простой причине, что таких людей у меня – не было. Никого из них.
Вот ведь парадокс: я – был, но меня – не было.
Никто не знал о моём сегодняшнем существовании. Да, собственно, и знать об этом было некому. Понимать, что ты никому в этой жизни не нужен – страшнейшее из чувств. Жить среди людей одиноким волком – невыносимо трудный экзамен для мальчика-подростка. Даже если он готовится вырасти и стать настоящим мужчиной.
