– Проблема вашего подхода, Джозеф, – сказала она, – в том, что, по-вашему, когда люди узнают правду, то воспоют «Аллилуйя!» и станут свободными. Первым подобное говорил Сократ, чья уверенность в том, что разум всегда побеждает, оказалась смертельно неверной. Его провокационные истины были настолько неприятны его согражданам, что он по приговору должен был выпить цикуту: довольно резкий способ прекратить его поучения. Когда-то я разделяла вашу веру в то, что люди будут поступать правильно. «Если бы только они знали!» – говорила я. Но они прекрасно знали, и все же многие соучаствовали в самых невероятных зверствах и по сей день ничего не желают признавать. Потрясение не приведет к раскаянию, искуплению, сказочному счастливому концу ужастика. Они и дальше будут вредить. Это же относится и к тем, кто, как вы рассчитываете, что-то предпримет по поводу изменения климата.
– А! – отозвался Орта. – Но вы забываете о том, что сверхбогатые и их дети тоже пострадают в том случае, если на планете воцарится ад.
– Ад? Ад? Именно там им и место, вот только ада не существует, так что если бы я могла, то наказала бы их здесь и сейчас, не тратя времени на придумывание альтернативных вариантов истории, где бы они раскаялись. Ведь есть невинные жертвы, реальные жертвы, которые нуждаются в нашей помощи и внимании!
Теперь последует ответ Орты, а потом – ее, и оба не станут сдаваться, так что пришло время вмешаться.
– К счастью, Джозеф, завтра…
– Увы: моя последняя пятница здесь.
– В вашу последнюю пятницу здесь мы встретимся с экспертом по аду и раскаянию: такова его профессия. Падре Эстебан Систернас, священник. Мы много лет дружим. Возможно, он не верит в ад как некое материальное место: он иезуит, по-настоящему прогрессивный, придерживается церковного варианта для бедных, но поскольку он много лет занимается дилеммой зла и искупления, то, возможно, согласится с вашей стратегией, Джозеф.
Мы с Систернасом так и не дошли до обсуждения этой стратегии. Когда Орта задал ему обязательный вопрос относительно смерти Альенде, мой друг-пастырь ответил, что президент, которого он горячо поддерживал, несомненно совершил ужасный грех самоубийства.
«Тот, кто прерывает собственную жизнь, грешит против Бога, подобно тому, как убивающий чужого раба грешит против хозяина этого раба», – проговорил Систернас. – Святой Фома Аквинский. Я отвергаю рабство, однако метафора уместна, даже для такого атеиста, как Альенде. Он совершил
– Ваш друг, – сообщил мне Орта, откусывая кусок вкуснейшего печенья, приготовленного домоправительницей Эстебана, – цитирует традиционную католическую доктрину. – Тут он повернулся к Систернасу: – Ариэль говорил, что вы придерживаетесь теологии освобождения. Казалось бы, вы должны были давно отбросить эти догматы.
– Нет никакого догматизма в убеждении, что тело священно и неприкосновенно. Если вы – убийца, то чем ближе вы к жертве, тем тяжелее преступление. Гораздо страшнее, когда отец убивает сына, брат – брата, муж – свою жену, чем если заколоть чужака. Так есть ли для меня кто-то ближе, чем я сам, не познаваемый ни для кого, кроме меня и Бога? Ужасно, когда мы нападаем на двух своих ближайших друзей и союзников – на Бога и на собственную драгоценную личность, которую нам следовало бы вернуть Ему чистой…
– Подобно девственнице, отдающейся супругу на брачном ложе, – сказал Орта.
– Да, это один из образов, который используют мистики и святые, – согласился Систернас. – Похоже, вы хорошо знакомы с Писанием.
– Я иудей, – объяснил Орта, – выросший в доме христиан, протестантов, зная их Библию. А когда я стал старше, то изучал ее самостоятельно, но так и не смог понять церковь, осуждающую людей, которые кончают с собой, поклоняясь Богу, который отправил своего Сына с самоубийственной миссией.
Систернас ответил с явным удовольствием:
– Иисус добровольно пошел на смерть, пожертвовал своим телом ради других из любви, а не от ярости. Кто мы такие, чтобы сомневаться в Боге, который отправил своего Сына умирать, чтобы мы все могли спастись? Спастись! А Альенде вместо того, чтобы быть достойным своего имени Сальвадор, Спаситель… Сальвадорсито, наш Чичо, предался отчаянию.
Прежде чем Орта успел контратаковать (а я не сомневался, что он это сделает), заявив, что как раз Христос на кресте отчаивался, тогда как Альенде в «Ла Монеде» был образцом надежды, я вмешался в своей привычной роли миротворца – но и желая продемонстрировать, что и сам кое-что про эти дела знаю:
– Возможно, мы придем к согласию. В Ассизи есть фреска работы Джотто, где изображено Отчаяние, вешающийся человек, потому что Джотто считал – как и этот мой голландский друг, как и я, – что нам необходимо убить именно отчаяние. Для вас, Эстебан, отчаяние – это неверие в милость Божью. Для нас – это мысль о том, что человечество прозреет, когда уже будет поздно. И мы также думаем, все трое, что лучше принести покаяние и разобраться с самим собой, а не убивать себя. Мы не так уж сильно расходимся.
