– Никогда не говорите, как это сделал однажды некий автор, будто «жить больше не стоит».
Когда они ушли, пошатываясь, он начал спрашивать меня, могу ли я опознать автора. Этой вот цитаты? Этих четырех слов, которые за сотни тысяч лет истории человечества могли быть произнесены кем угодно, где угодно? Он реально ожидал, что я буду знать их источник?
– Это был бедняга Стефан Цвейг, – вздохнул Орта, словно объясняя это ребенку. – В своем бразильском изгнании, перед тем как разделаться с собой и своей женой с помощью барбитуратов, виня в этом беспощадное шествие нацистов по Европе. Цвейг был…
Я его прервал.
– Послушайте, Орта, – заявил я, демонстративно не обращаясь к нему по имени, – с меня хватит всего этого.
– Стефана Цвейга?
– Этих… этих тестов. У меня от них дерьмовое чувство. От этих глупых, надоедливых игр, которые умаляют то, что люди нам говорят.
Кажется, Орту моя вспышка реально расстроила.
– Ох, ох, извините! Это придумали мы с Ханной, мне казалось, вам понравится. И вы справлялись хорошо. Римляне, Клеопатра и даже Вирджиния Вульф, это был крепкий орешек. Но я больше не буду вас спрашивать. Мне не стоит больше приводить цитаты в конце каждого разговора? Это ведь помогает мне понять, что сработает с потенциальными посетителями музея. Что вы скажете?
– Вы правда хотите узнать мое мнение?
– Конечно.
– Я считаю, что ваше энциклопедическое цитирование может только отпугивать. Для меня, мягко говоря, это отдает ребяческой показушностью, хотя главный недостаток в том, что спустя какое-то время становится скучно. – Почувствовав, как его огорчила моя прямота, я поспешил смягчить удар: – Хотя, возможно, эта ваша тяга покрасоваться смущает меня потому, что я порой и сам веду себя столь же высокомерно. Анхелика часто подсмеивается надо мной, называя
Орта улыбнулся:
– Приятно знать, что не только я этим грешу. Вот что я вам скажу: дайте мне две цитаты, любые цитаты, не обязательно про самоубийство, и посмотрим, как я справлюсь.
Его предложение звучало соблазнительно: я почувствовал прилив адреналина при мысли о том, что я смогу одержать над ним верх – но я опасался еще больше усилить враждебность после того, как позволил моему благодетелю мельком увидеть то негодование, которое накопилось у меня в душе за все эти годы, возможно, когда он впервые назвал Альенде прозвищем Чичо, и усиливавшееся всякий раз, когда он позиционировал себя как знатока всего чилийского.
– И на этом будет конец. Больше никаких цитат и викторин?
– Просто даю вам шанс тоже покрасоваться, показать себя.
– Ладно. Так, минутку… Кто сказал: «Никто не может мне навредить без моего согласия»?
– Альенде? – предположил он, слишком быстро, на мой взгляд. Может, он старается проиграть?
– Вторая попытка, – сказал я.
– Мартин Лютер Кинг?
– Ближе, но нет. Это был Ганди.
– Мне следовало бы догадаться. Ганди, кто же еще! Следующий вопрос? Ну же, давайте! Дайте себе волю, примите свое греховное желание блеснуть, поборитесь со мной за право похвальбы!
– «Жизнь – это кораблекрушение, но надо научиться петь в спасательных шлюпках».
– Понятия не имею.
Я подозревал, что Орте известен автор этих слов. Неужели он и правда старается меня умаслить, отдать мне победу? Тем не менее я не смог отказать себе в удовольствии сказать:
– Вольтер.
– Вольтер! Он столько написал про суицид, но эти слова мне не попадались. Очень красиво. Я вам благодарен, и, возможно, смогу их использовать где-то в нашем музее. Побудить людей петь немного больше и тонуть немного меньше: вот чего мы с вами пытаемся добиться. Мы с вами, каждый по-своему, пытаемся доказать, что никто не может навредить нам без нашего согласия.
И все: он меня разоружил, разогнал тучи, сделал нас сообщниками, вспоминающими важные моменты нашего первого дня в Сантьяго.
Самую лучшую историю об Альенде в тот понедельник нам поведал тяжеловесный мужчина с густыми кустистыми бровями и низким лбом, с которым Орта заговорил в кафе «Гаити» на бульваре Аумада. Он оказался линотипистом в «Эль Меркурио», основной правой газете. Ее редакционный совет в июле 1970 года пригласил кандидата Альенде на роскошный банкет в попытке присоединиться к его кампании. Вместо того, чтобы преломить хлеб с большими шишками, Альенде схватил несколько бутылок вина и отправился в цех, где как раз печатался утренний выпуск. «Он провел несколько часов с нами, – сообщил наш собеседник, – с рабочими, разносчиками, уборщицами, механиками, следившими за прессами».
В последующие дни нас ждали другие истории. Мы услышали о розыгрышах Чичо: он надевал странные костюмы, смеялся над своими противниками, а потом – над собой, чтобы их обезоружить. Изабель Летельер, вдова убитого Орландо Летельера, вспомнила о том дне в 1964 году, когда ее муж неожиданно пригласил на ужин гостя. Она открыла дверь – и там оказался Чичо с плакатом Фрея, своего соперника на приближающихся выборах, демонстрируя, насколько Фрей уродлив по сравнению с этим красавцем-мужчиной, с ним самим.
