Только сейчас, во время перелета в Лондон, эти отдельные моменты соединились для меня в нечто цельное. Зависнув в воздухе над Атлантическим океаном в «боинге», пожирающем кислород и изрыгающем выхлопные газы в атмосферу, я только тогда и там, в том пространстве над облаками, которое когда-то было царством орлов и стаек соловьев, вдруг осознал, что Орта ужасающе прав: мы убиваем Землю, пум, водопады, тысячелетние деревья, живую природу, пингвинов, уток, заливы, коралловые рифы. Это преступление не было каким-то событием будущего: будущее уже настало, наступило для этих созданий, этих щедрых вод и минералов – убийственно, окончательно – и скоро придет за нами, как и провидел тот мапуче. Мы умрем от жажды рядом с бывшими родниками, усохнем, как араукарии, будем пожраны на этом острове Земля крысами, которых выпустили на волю… Пингвины просто предсказали нашу собственную судьбу.
На том самолете я впервые по-настоящему представил себе то будущее, которое мы создаем. Под ударами волн бессонного бреда, затапливающих меня водоворотами видений и грая, писка и воя животных и птиц, лихорадочно смешавшихся с тяжелым дыханием других пассажиров, я почувствовал себя заключенным в летающий гроб, который вот-вот рухнет под грузом трупов тех существ, которые распускаются внутри меня, и понесемся вниз, вниз, в загрязненный яростный океан, простирающийся под нашей злокачественной тенью.
И словно в ответ на мои страхи в какой-то зыбкий, странный момент воздух разорвал пронзительный крик. Ребенок в кресле позади меня проснулся от кошмарного сна: «Мы падаем, мамочка, мама, папа, ловите меня, мы умрем, я умру!» А потом негромкий шепот взрослого – такой тихий, что непонятно было, мужской он или женский, – начал баюкать малыша: «Бояться нечего, я поймаю тебя, если ты будешь падать, я рядом, я всегда буду рядом».
Рыданья мальчика стихли, он снова заснул. Но не я, мне не было покоя: те родительские утешения отбросили меня назад к моей собственной панике, той ночи моего детства, когда я впервые осознал смерть, что она навсегда.
Мне было шесть – наверное, возраст того ребенка, который проснулся с уверенностью, что самолет падает: я лежу в кровати у нас дома в Куинсе, мама только что закончила читать мне на ночь, поцеловала и ушла, предоставляя отцу подоткнуть одеяло своими сильными надежными руками и повторить один из ритуалов, который у нас с папой сложился с моего младенчества. Я задаю вопрос, а он отвечает. О растениях, двигателях, бедности, откуда мы и куда идем, почему кто-то счастлив, а кто-то грустит.
В тот раз мой вопрос был о слове «бесконечность»: что значит, когда мы говорим, что что-то настолько огромное, как что-то может быть бесконечным? Кажется, я был под впечатлением того вечера, когда сидел во дворе у него на коленях и находил звезды, которые становились видны по мере того, как небо постепенно темнело: яркие точки света, отвоеванные у мрака. Мы часто так играли: кому удастся разглядеть очередное созвездие, – и он всегда позволял мне выиграть, хотя моментально восстанавливал свое превосходство, называя его: это Большая Медведица, это альфа Центавра, это – планета Юпитер, это – Полярная звезда, по которой ориентируются мореплаватели и которая вела беглых рабов. В тот вечер он добавил что-то насчет того, как мало мы на самом деле знаем, потому что звезд и галактик миллиарды за пределами того, что могут увидеть наши жалкие глаза или даже самые мощные телескопы: Вселенная бесконечна.
Эти слова разожгли мое любопытство, так что я спросил его о значении этого слова, когда он пришел меня укладывать.
– Представь себе малюсенькую песчинку, – сказал он, – и птицу, которая прилетела на берег…
– Как Кони-Айленд? – спросил я.
– Пусть он будет больше Кони-Айленда, мили, мили и мили берега… а птица подбирает эту песчинку, чтобы отнести на другой край света. И она трудится многие века, чтобы проделать это с каждой частицей минерала на том берегу, и не останавливается, пока берег не пустеет, после чего перелетает на следующий берег и опустошает его, летает туда-сюда, пока не сложит далекую гору высотой с самую высокую вершину Гималаев. И тогда птица начинает обратный процесс, расклевывает гору и уносит каждый кусочек камня, пока все опустошенные берега не будут воссозданы. Это будет долго?
– Бесконечно! – воскликнул я радостно.
– Но это не составит даже первую секунду бесконечности, точно так же, как каждая крошечная песчинка будет всего лишь одной из многих миллиардов звезд на небе. И если уж мы говорим про песчинки, подумай вот о чем: в одной песчинке атомов больше, чем песчинок на всей Земле. И кто знает, сколько вселенных находится в каждом атоме? Той бедной птице никогда не закончить свою работу. Конечно, такой птицы не существует. Она умерла бы раньше, чем смогла бы сложить даже скромную горку непонятно где.
– А вот я смог бы! – хвастливо заявил я. – Я смог бы бесконечно ходить туда-сюда и строить те горы!
