По крайней мере, так он дал мне понять: форма Музея суицида будет зависеть от моего финального доклада. А может, я льщу себе, оценивая свои усилия слишком высоко, приписывая себе роль главного героя, тогда как я всего лишь второстепенный персонаж? Неужели месяцы в Чили ничему меня не научили, не показали, насколько мало я значу в истории страны, которую поэтому могу покинуть без сожалений? Но нет: то, что я скажу Орте, действительно важно, иначе он не стал бы выделять на это столько времени и денег, он не поехал бы в Сантьяго сам и не отправил бы Пилар следить за нами, если бы не считал меня важной частью своих планов. Так что, когда я доложу, что, согласно моему тщательному расследованию, Альенде действительно совершил самоубийство, это несомненно еще усилит его решимость создавать музей, в тему которого его герой теперь так хорошо укладывается.
Меня не касается вопрос, станет ли это наилучшим применением его ресурсов. Наше соглашение основывалось на взаимном доверии. Я сделаю то, чего ожидал бы от меня Альенде: расскажу историю его смерти максимально правдиво и честно.
Для завершения моего расследования не хватало только одной детали мозаики: разговора с Адрианом Балмаседой.
Я считал, что это будет короткая встреча.
Действительно, что брат Абеля мог бы добавить к тому, что я уже так досконально выяснил? Как его слова могут изменить мою уверенность в том, что Сальвадор Альенде покончил с собой?
Ах, слепец!
В субботу, заселившись в небольшой отель в Лондоне, я сразу же позвонил Адриану, чтобы подтвердить договоренность о вечерней встрече. Он был полон энтузиазма: сказал, что не может поверить в нашу скорую встречу в его квартире в Кэмдене.
Только после этого я позвонил Орте.
Ответил его отец.
– А, Ариэль Дорфман! – сказал он, когда я назвался. – Друг Альенде, герой «Ла Монеды»! Мой сын где-то здесь. Пилар! Вы не передадите Джозефу, что звонит Ариэль?
Когда Орта взял трубку, он, похоже, был подавлен сильнее, чем при нашем прошлом контакте. Я отнес его унылые односложные ответы на счет дурных новостей о Ханне и решил только спросить, как он спит.
– Почти не сплю, – ответил он.
– Тот дятел, да? Так и долбит?
– Нет, – сказал он, – с этим все. По крайней мере, для Ханны – по крайней мере, для нее.
Я подождал, надеясь, что он пояснит свои слова, но прошла минута – и молчание стало гнетущим.
– Ну, мы в ближайшее время увидимся, – проговорил я наконец.
Но вообще-то не раньше понедельника: ведь завтра будет чтение моей пьесы. Может, он захочет прийти с Пилар, хотя в данной ситуации…
Орта сказал, что это будет зависеть от здоровья Ханны: он уволил сиделок, они с Пилар ухаживают за ней в эти ее последние дни, так что если ситуация… Но нет: он постарается (в его голосе появились нотки гордости):
– Я ведь крестный отец этой пьесы! Я помог ей появиться на свет, я хотел бы присутствовать на ее крестинах.
Но он тут же снова вернулся к досадной неразговорчивости. Похоже, случилось что-то очень неприятное, раз он даже не пытается делать вид, будто все в порядке.
Днем я забронировал место у прохода на имя Дж. О. – в самом конце зала, чтобы он мог сохранять анонимность и уйти, когда захочет. А потом, поприсутствовав на репетиции «Шрамов на Луне» и быстро поужинав с актерами, я отправился к Адриану.
Мне казалось особенно уместным, почти сверхъестественно правильным, что, послушав, как мои персонажи сталкиваются с бесконечными страданиями Чили, я поднимался по этим ступенькам, приближался, шаг за шагом, к человеку, который, по словам его брата, присутствовал в тот момент, когда эти страдания начинались. По странному совпадению мои поиски истины об Альенде подходили к концу как раз в тот момент, когда рождалось нечто новое, когда мои главные герои решают, что делать с виной, памятью и справедливостью в том мире, где Сальвадор Альенде мертв.
Лаура впустила меня, сказала, что муж говорит по телефону с неожиданно позвонившим пациентом, и предложила мне чай с лепешками: Аманда испекла их специально для меня. И, не дав мне времени ответить, добавила:
– Не то чтобы он не хотел с вами встретиться.
– Я не медик, – отозвался я, – но, если у моих персонажей проблемы, я тоже бросаю все свои дела.
– Совсем как Адриан, – улыбнулась она. – Всегда готов поддержать любого оказавшегося в беде. Тут же летит. – Она помолчала несколько секунд, а потом добавила: – Он говорит, что может ухаживать за умирающими потому, что я привожу в мир новые жизни. Он такой милый. Ранимый. Уязвимый.
Хотя мне несвойственна подозрительность, но тут я увидел намек на то, что мне надо бережно отнестись к ее мужу, не давить на него слишком сильно, требуя рассказа. Я на всякий случай ее успокоил:
– Знаю. Я прочел его письмо к Абелю.
– Ну конечно же, – сказала она. – Но вы только на меня посмотрите: самая негостеприимная хозяйка Лондона: ни чая, ни лепешек, стою тут и болтаю!
Она торопливо ушла.
