– Полная противоположность Альенде, – отметил Хоркера. – Землетрясения были единственным, чего он боялся. При малейшем сотрясении – даже если это мимо ехал грузовик – он первым бросался бежать. Как-то раз, Ариэль, мы пошли на небольшой обед в одно посольство, и посол… красивая дама… сказала ему примерно то же, что ты мне только что рассказал, Ариэль: что она пока не испытывала знаменитых чилийских
Карлос ждал моей реакции. Возможно, он понял, что ступил на территорию, которую мы тщательно избегали, – или, может, просто смаковал это воспоминание под писко сауэр. Как бы то ни было, я не сделал следующего шага, не стал задавать вопросы о тех последних минутах, а поменял тему:
– И та дипломатка: ты не готов назвать ее имя? Между ней и президентом что-то было?
– Мои уста на замке, – ответил Эль Негро Хоркера.
И то же можно было сказать о моих – по крайней мере, в отношении сведений о мужестве Альенде в конце его жизни: мои уста были на замке в ту мартовскую ночь – и, возможно, это состояние сохранится и после моего возвращения в Чили. Изменится ли хоть что-то, когда я в следующий раз встречу Хоркеру или кого-то из других выживших в «Ла Монеде»? Как я объясню им мое упорное погружение в тему, которую демонстративно избегал все это время?
Предвидя встречу со всеми этими вопросами, ответа на которые от меня будет ждать Орта, со всеми людьми, которые должны будут передо мной раскрыться так, чтобы я при этом не выдал собственных сомнений и неуверенности, я задумался, не следует ли мне воспользоваться этим длинным списком как предлогом сказать Орте, что я предпочитаю отказаться от участия в проекте, понимая, что не справлюсь.
– Что-то не так?
Что он скажет, если я прямо сейчас откажусь от напряженной миссии, на которую он меня подряжает, какое объяснение мне ему дать? Что скажет мне жена? Уж не то ли, что я снова пытаюсь избежать подведения итогов моего прошлого?
– Потому что, если что-то не так, вам надо об этом сказать, Ариэль, ничего от меня не скрывать.
– Все так, – соврал я.
– Значит… никаких проблем?
Я не знал, что говорить – просто сидел, онемев от смятения, изображая задумчивость. И когда он настойчиво переспросил:
– Нет проблем?
– Да, – ответил я, – абсолютно никаких проблем.
Рано утром 17 августа 1990 года – ровно через тридцать дней после нашего приезда в Чили – в нашем доме в Сантьяго зазвонил телефон. Он меня не разбудил, потому что я уже давно открыл глаза, вперяясь в серый свет, сочащийся сквозь занавески маленькой спальни, и размышляя о том, что мне писать Орте о своих неумелых и безнадежно неполных расследованиях… и я сразу понял, что это звонит он. Месяц закончился, и он ни разу не побеспокоил меня с начала мая, когда мы расстались в Дареме. Чудо, что он не позвонил сразу после полуночи!
Анхелика заворочалась во сне, протянула руку, жалостно шевеля пальцами, и проворчала:
– Ответь, нафиг.
– Это Орта. Уверен, что это он.
– Ответь ему или кто там звонит. Пока он не разбудил Хоакина, ребенку надо…
– Да-да, знаю. Мне жаль, что ему так трудно… жаль…
– Прекрати извиняться и ответь на звонок!
Он прекратился, но, я уверен, должен был зазвонить снова.
– Слава богу!
Анхелика вздохнула и повернулась на бок.
– Он позвонит снова. Он одержим, определенно.
– Тем более надо ему ответить. Вы с ним созданы друг для друга.
Телефон снова зазвонил.
– Ответь ему ты, Анхелита. Скажи, что меня нет, что я в Вальпараисо расследую тамошнюю жизнь Альенде, что поехал на его могилу в Винья-дель-Мар… Отчасти это так. Он же не может знать, что я вернулся вчера поздно ночью.
– А ты ему этого сказать не можешь?
– Не успею я поздороваться, как он спросит относительно тех трех приоритетных задач, которые он наметил на первый месяц.
– Но ты же можешь объяснить, почему не отыскал доктора Кихона.
