То, как она издавала звуки, речитативом, почти декламировала, едва не нараспев, напоминало Алабину глупую, не смешную и совершенно не увлекательную сказку времён дворового детства. Вернее, детскую игру «на раз-два-пять — иду искать». Ему казалось, ещё немножко, ещё совсем чуть-чуть, и дурной туман рассеется, слабенький этот мотивчик допоётся, сюжетец недовыстроенный, с более чем открытым финалом, вот-вот исчерпается. На том их общая сказочка и заглохнет. После чего милая ведьмица раскроет свои васильковые очи, улыбнётся, и они вместе махнут айлавской самогонки, каждый — на три пальца средней упитанности. После чего бодро залягут в постель, вспоминать недавнюю совместно выдуренную шутку. Последняя доза воображения заходила в совсем уже немыслимую область кобелиных фантазий. Однако, несмотря на свежую придумку, Лёва поймал себя на мысли, что, пока он прокручивал в башке эту неосуществимую во всех смыслах картинку, то даже не подумал об изъяне, о её хромой ноге, что в нормальном варианте уже само по себе сводило на нет любые мужские мечтанья, а заодно и прочие мужицкие помыслы. Ивáнова между тем продолжала изгонять неведомого дьявола…
— Откладывает в сторону… одну, другую… их уже около десятка… Остальные аккуратно возвращает на место, раскладывает по старым местам… Отложенные остаются на столе… Так, дальше… осторожно снимает пиджак, кладёт лицевой стороной на пол… Там карман, да, именно так, он пришит по всей поверхности с внутренней стороны. Вижу крупную белую строчку по всему контуру… Вынимает тонкую папку, большую и, кажется, довольно гибкую… вытаскивает из неё листы, их… один, два, три… семь, восемь… Всё. Двенадцать… Так… отложенные убирает к себе в папку, а эти… Эти кладёт на место тех… Да, так и есть…
Ведьма глубоко вздохнула, прервав на секунду свой негромкий речитатив, при этом так и не разомкнув глаз. И вновь заговорила:
— Всё, убирает в сейф, включает сигнализацию, озирается, осторожно надевает пиджак… очень медленно, очень-очень… Идёт к выходу, отпирает дверь изнутри… делает щель, выглядывает наружу… Выходит, запирает… Идёт на выход… И… кажется, улыбается… — Ева открыла глаза, выдохнула. — Но в последнем не уверена, может, это мне только так показалось. В отличие от всего остального. — И уставилась на Алабина, глаза в глаза. — Что скажете, Лев Арсеньевич?
— Скажу, что даже если и так, то непонятно, с кого спрос. И с чем идти к правоохранителю. С несуществующей записью нашего с тобой путешествия на тот свет? Или с настойчивым требованием расслабить головную мышцу и довериться двум клиническим идиотам?
Слова его Ева пропустила мимо ушей. Просто уточнила, никак не отыграв лицом:
— Там ещё сообщник есть, Лев Арсеньич, я это знаю определённо, хотя и не видела, не показали.
— Знаешь, я почему-то именно так и подумал, — подхватил её мысль Лёва, успев иронично хмыкнуть. — Она же по большому счёту всегда мокрой курицей была, хотя любила и строгость навести, и лицо лишний раз сделать, и словами где надо нажать. Типичная фря из семьи мигрирующих военных с комплексом гарнизонной дочки. Вот только без нужного делу ума. Ей бы музеем Советской Армии заведовать, а не на нашей ниве подвизаться. Хоть и не положено так о покойниках, извини. И потом, смотри, её ведь, как любую профессиональную дуру, хорошо не просчитаешь. Она же, скорей всего, не разумом действует в предлагаемых обстоятельствах, а какой-нибудь идиотской эмоцией, сопряжённой с таким же бабским расчетом. Остальное — по остатку, с боговой, как говорится, помощью.
— Так нельзя о женщинах, — не согласилась Ева Александровна, — тем более о неживых. Пускай даже ими руководили преступные намерения. Женщина уже с самого начала заложник, и если она пошла на такое, то, значит, просто не могла не пойти. Я в этом абсолютно уверена.
— Добрая ты, Евочка, — вздохнул Алабин и плеснул на полтора пальца айлавки каждому, — а я вот не такой. Я из-за этой истории, если выйдет на поверхность, могу многого лишиться из того, о чём мечтал.
— Вы это о чём, Лёва? — не поняла Ивáнова. — Про что же вы такое мечтали?
