— Какую бумагу? — не поняла Ева. — И почему камень с ножницами, при чём здесь они?
— Не знаю я, Евк, — отмахнулась та, — сынуль мой так говорит, а чего-почему, не в курсе. И не перебивай меня, сейчас самое основное скажу, про главное.
— Извините, Качалкина, продолжайте, прошу вас, — поправилась Ева.
— Так вот… Короче, поравнялась с ним и ногу себе вроде как свёртываю набок от неравновесия, оскальзываюсь от своей же неловкости. И валюсь на ступеньки, боком валюсь, чтоб мягче досталось на корпус. Он поначалу отшарахнулся от внезапности, но тут же подскочил, руку подаёт, глазами беспокоится, и вижу, не понарошку. Не убились, интересуется, не задели себе чего важного? Я оборачиваюсь, руку его принимаю, подымаюсь кое-как. А только сама уже успела пóд нос себе мазнуть вот этим вот, — она ткнула пальцем в красное на платке, — земляничная прокрутка на песке, я её загодя в карман приспособила, на ватке была у меня, в облаточке.
Качалкина уже заканчивала переодеваться. Встала, осмотрела себя в зеркале со всех сторон и, судя по всему, увиденным осталась довольна.
— Говорю просительно так, чтобы жалко стало ему: Евгений, говорю, Романыч, батюшка, платочка не найдётся случáем, юшку эту вон подтереть? И про «под нос» свой вроде как глазами намекаю, киваю, сочувствие от него на себя же привлекаю. Конечно-конечно, говорит, о чём речь? Вытягивает из-за пазухи, протягивает, чистенький весь, ароматный, под крахмалом, наверно, под домашним. Ну, я, не будь дура, беру от него и сразу же тру, где намазала протиркой, сильно тру, чтоб гуще вышло. И говорю, спасибо вам, что спасли меня, пожилую, верну, мол, сразу ж, как постираю. А он руками загораживается, головой мотает туда-сюда, говорит, ни-ни-ни, даже и не думайте, уважаемая, просто бросьте и забудьте, мне его совершенно не надо, лишь бы у вас, говорит, нормально заросло и течь остановилась. Спешил. Вокруг-то народищу — тьма несусветная, как каждый день теперь на Венигсе этом, будь он проклят, сама ж в курсе.
— Спасибо вам, дорогая моя, — поблагодарила Ева, убирая платок в сумку, — теперь я ваша должница.
Та довольно зарделась:
— Давай, Ев, шуруй. Он мужчина, я смотрю, уважительный и лицом приятный, хоть и неженатый. Может, и выйдет у тебя разок-другой в историйку его втянуть. Больше — сомневаюсь, не того калибра любовь меж вами получится, даже если ведьма твоя и надымит в него по самые уши.
Улыбнулась и Ева:
— Она, кстати, просила передать, что мальчик ваш подворовывает, который внук. Говорит, через меня заодно и про вас глянула, почуяла необходимость такую. Сказала, чтобы вы присматривали за ним, а ещё лучше, если бы проверку сделали: оставили бы на виду кошелёк, например, а потом сверились с содержимым.
Они уже достигли своих залов, после чего Ивáнова направилась к себе, не задерживаясь и не дожидаясь реакции подруги на свои слова. Это было единственное, чем она могла реально отблагодарить Качалкину за сделанный той подарок, ведущий, возможно, к разгадке всего этого отвратительного ребуса. А мальчика вполне можно ещё спасти. Сына же и невестку определённо ждала участь нехорошая и уже никем не отменимая, какие бы силы ни включились в налаживание отношений внутри изначально недобрых и несердечных дел.
В этот день Лев Арсеньевич заехал в семь, как и договаривались, и пока они добирались до его кривого переулка, Ева вкратце передала историю фиктивного падения Качалкиной.
— Что ж… — обрадованно отреагировал искусствовед, — в таком случае сегодня же глянем и главного злодея? Только сперва поедим, а уж потом…
На этот раз он полностью игнорировал вариант кормёжки от ближайшего «Му-му», не поленившись заказать суши с доставкой на дом, которые, впрочем, везли к ним около двух часов. Почему-то ему казалось, что эту еду Ева раньше не пробовала, и потому возникло желание побаловать её чем-то необычным. А ещё ужасно захотелось порадовать, всё равно чем, угодить любым способом, насладить её глаз и желудок какой-нибудь симпатичной ерундой, которая, попав в зону маленьких удовольствий, делает обычно человека лёгким и приятным. Заказал ещё салат из водорослей и всяких острых приправ, чтобы сразу же распять ведьмин язык и далее уже смотреть, как смешно та станет охать, нагнетая себе ладошкой в рот воздуха, как округлятся её глаза от непривычно резкого удара по слизистой и как жалостно запросит она глазами, руками, голосом чего-нибудь спасительного, чтобы немедленно смыть всё это безобразие, которое он ей устроил. Он же будет лишь улыбаться ей навстречу, потешаясь по-доброму над милым ужасом в её небесноподобных васильках.
Они сели в гостиной, устроившись за стеклянной барной стойкой.
— А у тебя чисто, — отметила она, проведя пальцем по принтованной столешнице, — ни одной крошки. Сам протираешь?
— Сам, но каждый раз не уверен, что тряпка не окажется вонючей, — хмыкнул Лев Арсеньевич.
Съехав с высокого стула, она дохромала до мойки, выудила оттуда тряпку, как следует прополоскала её, хорошенько отжала и, вернувшись к столу, заново протёрла стеклянную поверхность.
