Музейный роман полностью

«Не говори так, прошу тебя… — это уже Евгений Романович, — не надо, ты не умрёшь, поверь… А про это… знаешь, ты права, мы сделаем это непременно… Останемся чистыми перед Богом и перед людьми, раз ты этого хочешь, раз так решила… Ну, иди, иди ко мне, иди…» Обнимает её, прижимает к себе, гладит по голове… она снова плачет… теперь уже рыдает… сотрясается в плаче… с ней почти истерика… он ещё крепче прижимает её к себе… глаза наполняются влагой…

— Всё!

Ева раздёрнула веки, отбросила голову назад, уперлась взглядом в потолок.

— И что? — дождавшись выхода её из транса, вполголоса прошептал Алабин. — Чему тут хотя бы верить можно?

— Всему… — всё ещё глядя куда-то вверх, откликнулась ведьма. — Даже тому, что ему её искренне жаль… он за время их связи успел к Ираиде привязаться, и не только потому, что построил на ней основной расчёт, но и по-человечески. Знаешь, как это ни странно, но у него нет другой женщины, я это почувствовала. Есть, кажется, мама. Но я не о ней, я о женщинах вообще. И ещё мне кажется: всё, что он натворил, он сделал скорее вынужденно, нежели сам того хотел. Во всяком случае, я не считываю ненависти и даже не ощущаю такого уж серьёзного притворства.

— Ну да, ну да-а… — саркастически протянул Лёва, — хранил, стало быть, верность подруге своей по покраже мильонов в силу вынужденных обстоятельств.

— Да нет, Лёва, это не так, я ведь вполне серьёзно, — не согласилась Ева, — тут вообще, если уж на то пошло, мало личного. Просто она в какой-то момент стала ему опасна, и он, преодолев себя, сделал то, что сделал. Сначала убрал одного свидетеля, копииста из подвала, после чего организовал убийство другого, собственной женщины, которую по-своему даже немного любил. Но это пока лишь предположение, точней скажу только после того, как посмотрю самого.

— То есть ты хочешь сказать, что он на самом деле принял бы её детей, стал бы их воспитывать, заботиться и всё такое, если бы не смертельная болезнь?

— Пока не могу ответить, дети не захватились, — пожала плечами смотрительница, — так… едва-едва, краем зацепила разве, но это никак не связано с Темницким. В этой области всё почему-то довольно темно, мутно как-то. Наверно, из-за того, что вся энергия ушла на несчастную мать. И какая-то часть на Женечку её.

— Ясно! — Лёва оторвался от лежанки и принялся вымерять шагами пространство гостиной от дивана к столу и обратно. Диван, освободившись от хозяйского веса, слабо скрипнул пружинами и вернул себе форму изделия конца девятнадцатого века. — Теперь, стало быть, переходим ко второму и главному этапу наших мероприятий. — Он вопросительно посмотрел на Еву. — На очереди Темницкий, основной злодей. Всё верно?

Ева утвердительно кивнула. И, глянув на часы, предложила:

— Лёва, завтра у меня выходной, так что я утром домой, и заночую тоже там. Ты просто забрось меня на работу, у меня дело на пять минут. Дальше я сама. И ещё мне надо подумать, как нам лучше подступиться к Темницкому, чтобы его не спугнуть. А встретимся послезавтра, как всегда, ладно?

Алабин кивнул. Сказал:

— Я там на постель тебе чистые полотенца положил, синее такое, для тела, и жёлтое, для лица, увидишь. А на утро — яйца. Нормально? И творог ещё есть — будешь?

— И нормально, и буду…

Он приблизился, притянул её голову к губам, чмокнул звонко и делано игриво. Со смаком. Так, на всякий случай, чтобы не возникло никому не нужных помех. Волосы её пахли чуть горьким и сухим. «Полынь, что ли? — подумал он. — Или, может, мелисса… Или же что-то гвоздичное? Но всё равно не дурней моего Ёшика Ямомото». А вообще было без разницы, ему по-любому нравилось то, как она пахла, как лежали её волосы, туго перехваченные сзади чёрной махровой резинкой, как тускло поблёскивали они, слабо высветленные слегка приглушённым светом витражного абажура, низко нависающего над обеденным столом. Абажур тот, начала прошлого века, русской работы, изготовленный питерским рукодельщиком Семёном Агапкиным, с филигранной вязью вкрапленных внутрь стекла латунных нитей и шариками искусственного жемчуга на стыках разноцветно-смежных ромбиков, достался ему в виде добивки при обмене эскиза Бориса Григорьева «После ресторана» на первую версию картины Зинаиды Серебряковой «За туалетом». Во взаимном интересе столкнулись тогда люди грамотные, оба коллекционеры, однако без участия Льва Арсеньевича всё же не получалось. Он свёл, он же провёл прикидочную экспертизу и оценку, и он же после этого вправе был рассчитывать на благодарность, хотя и сделал то из чистой благотворительности. Оба человека были достойные, опытные и настоящие, без дураков. Коллекционный абажур этот пришёл от первого из них, больше как вежливый реверанс в сторону маэстро Алабина. Но при этом от самого маэстро не утаился и тот факт, что половину стоимости антикварного абажура по завершении сделки второй её участник передал первому, отрабатывая заранее имевшуюся договоренность. Всё, в общем, как всегда. Особенно когда и слева, и справа от знатока расположились нормальные люди.