Потом они заснули рядом, тесно обнявшись, «ложечка в ложечку», как наутро пошутил Лёва, разбудивший её поцелуем в плечо.
— Так почему ты сирота? — это было первое, что он спросил, после того как она ответила на его поцелуй, приникнув к нему всем телом. — Заметь, я не спрашиваю, отчего случилось так, что ты до зрелых лет в девушках проходила. Эту славную версию я, пожалуй, как-нибудь доварю сам. Но почему осталась одна, тут мне, боюсь, придётся просить помощи.
— Хочешь знать?
Он кивнул, вполне серьёзно.
— Вообще-то, я к тебе не за этим пришла, а по делу, ты ещё не забыл? — не сдавалась она.
Он захохотал, притянул её к себе:
— Я любуюсь тобой, слышишь, просто любуюсь, и всё!
Чёрт побери, ему снова стало так, как было вчера, когда он поцеловал её в первый раз: удивительно покойно, свободно, уютно и до непривычности надёжно.
— Если тебе не трудно, любуйся, пожалуйста, с другой стороны, — отшутилась Ева, — с этой стороны я невыигрышно хромая.
Так они, перебрасываясь милыми репликами, нежничали ещё с полчаса, после чего она всё же, набравшись духа, рассказала ему, вкратце. Не затем, чтобы удивить, — чтобы просто знал, с кем сблизился. Остальное пусть решает для себя сам, путаясь в предположениях, веря, не веря или же прокручивая для себя любой другой вариант.
— М-да… дело-то непростое, как я погляжу… — только и смог выговорить Алабин.
На том и закончили, не сговариваясь, чтобы больше в ту воду не возвращаться. В противном случае, если прикинуть как следует, сосредоточившись на деталях, получалось, что ведьмой Ивáнова была не только по зрелости лет, но и ещё раньше — считая от молнии, упавшей с небес, убившей её мать, сделавшей калекой саму её и при этом наделившей чёрт знает каким странным даром. Вместе с тем надо было что-то решать, каким бы замечательным событием ни обновилось общее дело.
Он отвёз смотрительницу ко входу и стал размышлять относительно дальнейших действий. Получалось, однако, плохо, мешали мысли о Еве, о том, что произошло между ними этой ночью. Подумал ещё, может, ну его к чертям собачьим, Темницкого этого со всем его криминалом. Наверняка к тому же за ним стоит кто-то из больших и голодных людей или, может даже, какой-нибудь отвратный прокурорский чин, работающий под прикрытием неотменимо большого урода. Ну как, скажите на милость, этот умственный недомерок, который, скорее всего, с расстояния больше десяти метров не отличит Георгия Георгиевича Ряжского от Кузьмы Сергеевича Петрова-Водкина, смог так тонко и в деталях разработать настолько изощрённое преступление, так изысканно продумать мелочи, попутно влюбив в себя мать двоих детей, склонив её к участию чёрт знает в чём, и при этом ни разу не сшибиться и не насбоить, нигде. Так шло бы и дальше, кабы любимая ведьма не напоролась по случайности на это дело. И потом. Рисунки эти, вместе с Шагалом, наверняка уже запрятаны так, что найти их не выйдет, как ни старайся, даже если Женькá и удастся на что-то расколоть при отсутствии добросердечной исповеди. Прокурор-подельник, тот скорее предпочтёт убрать фигуранта, нежели отдать и грамм, и сантиметр, известно откуда и куда… И вновь всё будет так, как бывает в нашем многострадальном отечестве: кто-то сядет, а кто-то — посадит, чтобы в другой раз безошибочно настраивал мозг на нужный регистр.
Он просидел в машине с полчаса, но так ни к чему и не пришёл. Всё рассыпáлось. Быстрые версии, навалившиеся отовсюду, так же живо и отпадали, толком не успев оформиться в голове. Прочие кое-как оформлялись, но за бестолковостью основных причинно-следственных связей в итоге тоже рушились, не принося утешения и не давая Лёве расслабить мышцы спины. В итоге, так ничего и не решив, он запарковал свой «мерс» и через служебный вход вошёл в здание музея. Там он поднялся на второй «плоский» этаж и, нигде по пути не задерживаясь, прошёл в третий зал.
Ева сидела на вверенном ей стуле, обозревая порученную территорию. Несмотря на раннее время, народу было достаточно, людской поток, стремившийся узреть Венигса, всё ещё не спадал, интерес к экспозиции был по-прежнему велик. Она сидела, смиренно сложив руки на коленях и наблюдая за посетителями. Такое уж дело у исполнительного смотрителя — бдеть. Рядом, прислонённая к спинке стула, покоилась палка, упершись набалдашником в пол. Заметив его, она сделала попытку подняться, подхватила палку.
— Не вставай, — шепнул он, — я просто пришёл сказать, что не знаю, как поступить. Я вконец запутался, Ев: и так — плохо, и этак — ни в какую. У меня такое ощущение, что вообще всё напрасно и всё впустую.
— Дай мне руку, — попросила она.
Он протянул. Она взяла, обжала ладонями, вслушалась, всмотрелась во что-то своё. Разжала кисти.
— Мы сделаем так, Лёвушка…
Послушав, он согласился. Затем ушёл, теперь уже спеша. Нужно было успеть осуществить два важных дела, и для этого у них было всего два дня.
