— Так вот я и говорю, — продолжала атаковать Еву Качалкина, — ложý его прям сюда, у кровати своей же, в головах, чтоб совсем уж заметно стало, кошелёк-то. Там, смотри, десятками одними приспособила, наменяла заранее, когда третьего дня домой ехала. Всего пятнадцать бумаг, одинаковых. И одна полсотенная, чтоб уж совсем насмерть соблазнить, ежели что. Ладно, дальше слушай, Евочка. Прихожу, разуваюсь, всё такое, и первым делом — к себе, к постели своей же. И ноги прям дрожат, не идут, ну, будто заранее уже отчаиваются. А сама всё равно не верю, что будет такое сейчас, что не досчитаюсь, не доберу из оставленного. Плюс к тому чувство нехорошее ко мне подкрадывается, хоть и не верю сама. Смотрю, лежит как лежал, тем же боком, я специально запомнила, как его повернула. Ну, думаю, слава-те-ос-споди-слава-тебе, что оберёг внука моего от такого непотребства, чтоб у бабушки родимой из кошелька без спросу тянуть. Беру в руки, считаю. Раз и два считаю, чтоб не обмишурить себя ж саму. И что ты думаешь — нету! Двух бумажек нету, натурально не хватает, всего на двадцать рублей, одна и ещё одна по десятке! Ах, как ведьмища твоя угадала, думаю, леший её побери! Как в воду глядела, старая, спаси её Христос от любой пропажи!
— Так вы что же, довольны, получается, остались, что ваш внук ворует? — искренне не поняла Ева и с подозрением посмотрела на неё.
— Не-ет, Евочка, что ворует, то — гадость несусветная, а вот что знаю теперь об том — это хорошо. Теперь, во-первы`х, оставлять не стану, а во-втóрых, прослежу за воспитанием, чтоб ребёнка не упустить.
— Да он уже курит, Качалкина, — покачала головой Ева, — мне ещё тогда колдунья это сказала, просто я забыла вам передать.
— И чудненько! — воскликнула смотрительница. — Я теперь папирос этих оставлю где-нибудь и тоже загодя посчитаю.
— Так для вас это что, игра всего лишь, получается? — искренне удивилась Ева. — Вы бы лучше сами к его воспитанию подключились, пока не поздно, а то провидица моя вроде намекает, что у сына вашего с невесткой не всё в порядке в смысле отношений.
— А вот это уж она врё-о-от! — внезапно обрадовалась Качалкина. — Куда-куда, а уж сюда-то ей не пролезть, тут у нас крепко-накрепко сколочено, тут и мышь не пробежит, так чтоб я не заметила.
— Прошу прощения… — Спасая свою женщину, Лев Арсеньевич всё же встрял в беседу, обратившись к Еве: — Голубушка, у меня по третьему залу вопрос, не подскажете?
— Ладно, давай, Евк, пошла я. А то прохиндей, глядишь, какой залётный случится, а я тут с тобой, понимаешь, лясы точу. Нехорошо.
Качалкина зыркнула по Алабину, оценив его хватким взглядом. И поплыла к себе.
— Что-то случилось? — с тревогой спросила Ева Александровна. — Почему ты здесь?
— Случилось, — утвердительно кивнул он, — просто ты здесь больше не работаешь, и мы отсюда уходим, прямо сейчас.
Всё то время, пока ехали по Москве, он молчал. Она же, чувствуя, что сейчас лучше ни о чём не спрашивать, сидела не дёргаясь, в смиренном ожидании момента, когда он сам объяснит своё молчание.
Добрались быстро, адрес тоже оказался в центре. Потом довольно долго пытались найти место для парковки на забитой до отказа Кадашевской набережной. Когда это удалось сделать, Алабин развернул к ней лицо и произнёс задумчиво:
— Понимаешь… это твой портал, самый удобный и наиболее короткий из всех возможных. Я уже говорил, что не понимаю, как ты это делаешь, каким образом всасываешься в это самое потустороннее и как возвращаешься обратно. Знаешь, я тут намедни кой-чего почитал, если уж разговор о том зашёл.
— Почитал? — удивилась Ева. — Ты о чем, Лёвушка?
— Сейчас это не так важно, — отмахнулся он и заговорил быстро, импульсивно, время от времени захлёбываясь возбуждением от собственной придумки: — Все толкуют про умирание мозга, про этот знаменитый чёрный тоннель, про белое сияние в конце и всё такое… но ты-то живая, Евушка, какое там отмирание умственных клеток, при чём здесь оно! А с другой стороны, то, что ты вытворяешь, никак не напоминает галлюцинацию, ну просто совершенно не катит, вообще не отсюда. Какая, к чертям собачьим, галлюцинация, если ты видишь натурально живого мудака или какую-нибудь неподдельно мёртвую лошадь, к тому же рисованную, а потом всё это оказывается ещё и абсолютной правдой. Они там у тебя ещё и говорят всё, что угодно, хоть живые, а хоть даже и мёртвые, хочешь — вчера, а хочешь — пять веков назад, а ты видишь это, как в лазерном шоу, и слушаешь, будто через долби-квадроэффект какой-нибудь, не хуже того.
