Оставалось пройти пустяк, метров двенадцать, не больше. Что она и сделала, чуть пригнувшись и стремясь не особенно задерживаться, хотя нога, утратившая из-за отсутствия палки дополнительную опору, ныла почти уже нестерпимо.
Пахло ивой, суровым пористым камнем, веками выжигаемым солнцем, и свежей пресной водой. Это была пустыня. Но это было и не так, потому что место, где она оказалась, располагалось неподалёку от Рима. «Странно, — подумалось ей, — отчего же всё это так непохоже на пышный итальянский пейзаж? И где же все эти пинии, без изображения которых не обходятся привычные картины старых мастеров, живописующие здешнюю природу? И где же нашли они такое огромное пустынное пространство…»
Дул ветер и, относя от ноздрей её запахи прекрасной пустоши, нагнетал новые, едва уловимые, но не менее волнующие. Внезапно повеяло свежестью, какая случается перед сильной грозой, и, будто отозвавшись на такую перемену природы, потянуло озоном, защипало лёгкие, закружило в голове, сзади, в районе затылка.
Она узнала его. Да и трудно было не узнать классика: острый нос, глубокий взгляд, смешливые и печальные глаза, длинные, на центральный пробор, хотя и перепутанные теперь уже, волосы. Подошла к нему, вежливо тронула за рукав:
— Николай Васильевич?
Тот, что был в хитоне на голое тело, с отвёрнутой назад головою будто в ожидании чьего-то прихода, обернулся, удивлённо посмотрел. Спросил по-итальянски:
— Chi sei tu, signora? [9]
— Простите, вы же Гоголь, Николай Васильевич, верно?
— Верно, милая, — удивлённо согласился натурщик, — я и есть оный. А вы, сударыня, малость заплутали, я смотрю?
— Я Ева, — представилась она, — Ева Ивáнова, из Москвы. Я ищу Александра Андреевича. И мне указали на вас. Сказали, вы, мол, знаете, как его сыскать.
— Ивáнова? — переспросил Гоголь. — Из Москвы? — И удовлетворённо хмыкнул: — Неужто роднёй другу моему любезному доводитесь? Он, признаться, и не похвалился, что вы нынче присутствуете у него на сверочном пленэре.
— Я не вполне родня, — осторожно призналась Ева, улыбнувшись, — я скорее крёстная дочка одного из его дальних родственников по прямой ветви. Но он обо мне пока не знает, — и чуть смутилась, — как-то так, в общем… — И тут же перевела разговор на другую тему: — А сами-то вы что тут делаете, если не секрет? Вы же великий писатель, а не натурщик. Я вас всего-всего прочитала, ещё давным-давно, вы у меня любимый автор после Иосифа Александровича Бродского, сразу вслед за ним идёте. А коль откинуть поэзию, так вообще на первом, кроме «Тараса Бульбы», слишком уж там много ужасов для меня, кровь так и хлещет, вы уж простите.
— М-да-а… писатель-то писатель… — чуть обиженно кивнул Николай Васильевич, — да вот только, как видно, не во всём угождаю вам, барышня прелюбезная. И к обиде вашей же скажу, что об Иосифе таком ни разу не слыхал, даже удручён малость.
— Хотите, почитаю? — спросила вдруг она. — Ему в то время только-только двадцать один год исполнился. Про смерть. И про Петербург.
— Да какой же литератор возьмёт да откажется! — всплеснул руками Гоголь. — Почитай, миленькая, прочти мне что-нибудь величиною незначительное, а я бы послушал, каков он есть, Иосиф твой.
Ева прикрыла веки, сложила руки на груди и почти пропела, настолько саму её трогали эти молодые стихи дó смерти любимого поэта:
Она выдохнула и распахнула глаза.
— Боже праведный… — прошептал классик. — Боже, Боже мой… никто ещё не клал так русским слогом, чтоб с пронзительной такою и ясной силой. Я уж после, коли не будешь против, в альбому свою занесу строки сии.
— Разумеется, — с готовностью подхватила она просьбу великого. — Так почему вы здесь, так и не ответили?
