— А-а, ты всё об том же интересуешься. Так не в силах просто отказать я милейшему моему Александру. Он, видишь ли, о столь грандиозном помышляет, что любое моё расхожденье с ним, и более того — несогласие, самого меня не только не украсит, а ещё и сделает несчастливцем. Я, к слову сказать, ведь и сам того желал неимоверно, чтоб в историю сию как угодно вписаться — кем бы либо, чтоб только попасть на полотно да закрепиться в веках персоной своею, скромным изображеньем её. Открыто вам скажу, милая барышня, и даже безо всякой недосказанности, как сам же в недавней повести своей и назначил: «Вся картина та была мгновенье, но — то мгновенье, к которому вся жизнь человеческая есть одно приготовленье…» [10]
— Красиво сказано, — согласилась Ева, — просто великолепные слова. Теперь, по крайней мере, понятно, почему вы здесь. Это вы, Николай Васильевич, будто не только пером своим, но и самим собою, плотью своей, изображением вашим сам дух полотна наполнить желаете. Чтобы углубить русское искусство как только возможно, какое бы оно ни было, верно? Масло, карандаш или же написание гусиным пером.
— Верно, милая, — довольно заулыбался Гоголь, — дивнéй и не сотворишь предположенья, о каком сказала. Мне б такое и в голову не залетело, хотя и не совру: приятные слова, согревающие, и нисколько не раздражительные для уха, не льстивые. Милая, милая у Сашеньки родственница, завидую ему, другу моему любезному… — Внезапно указал пальцем на её ногу. — Что, побаливает, подвернулась, поди, некстати, ножка-то? Тут ландшафты неровные, каменные больше, так что нужно осторожней, милая.
— Да нет, Николай Васильевич, — отозвалась Ева, — то не подвернула я, это хромота моя виной всему, родовая травма, так уж сложилось у меня.
— Э-э, сие дело небогоугодное, — сокрушённо покачал головой классик, — но коль уж хрома ты, Евушка, от чрева матери, то и проси его же об одолжении. Догони по-всякому, как только сумеется тебе, да и проси, проси, не останавливай намеренья своего.
«Вот тебе, Лёва, и квантовый компьютер, — подумала Ивáнова вне всякой связи с новым положением, в котором невольно очутилась, — как только оказываешься меж двух близких тебе людей, так непременно будто в клещах побывала между Царем Небесным и непонятным квантом. Про Бога, с какого боку ни помышляй, всё же куда как понятней. Как и про личное своё, если уж на то пошло, ведьминское».
— Я ещё спросить хотела у вас, — она снова обратилась к Гоголю, придав лицу просительный вид, — где бы мне его самого найти, Александра Андреевича, а то, я смотрю, погода начинает ухудшаться, и боюсь, как бы дождь не занялся. А мы ведь с ним так и не пообщались.
— Так, считай, уж и сыскала, — ободряюще хохотнул Николай Васильевич, — во-о-он он там, центр композиции саморучно подправляет, в шляпе серого колеру да с посохом, — присел который, меж нашим Иоанном, не упомню, как звать его, прости Господи, и другим, какой в морковном чепце, с бородкою небольшою такой, зришь?
— Зрю, — живо отреагировала Ева, — очень даже зрю теперь, дорогой вы мой. Спасибо. И пошла я, Николай Васильевич, надеюсь, встретимся ещё с вами.
Тем временем погода совсем переменилась, и, скорей, в нехорошую сторону. Откуда-то с востока наехала слабая туча, которой никто не ждал, и пока Ева беседовала с классиком — другом художника, туча та заметно расползлась, набрав неживого тёмного веса. Свет же, что к моменту явления Евы местному натурщицкому народу поливал округу так, что слепил и застил глаза, сильно поубавился, перекрытый наступающей на всех грозовой облачностью.
— Pausa di venti minuti! E qualcuno — ottenere infine, Mario, ho bisogno che sarà molto presto! [11] — внезапно выкрикнул мужчина в серой шляпе, поднявшись во весь рост.
То был Ивáнов. Тот, которого искала и нашла ведьма Ивáнова с подачи своего сострадательного мужчины с кристально чистою душой и небезукоризненно девственным прошлым.
— Александр Андреевич! — крикнула она ему. — Прошу вас, не исчезайте, пожалуйста, мне очень нужно с вами поговорить.
— Что такое? — удивился тот, обернувшись и в недоумении уставившись на незнакомку. — Это чья ж вы будете, барышня? Откуда здесь?
— Я Ивáнова, — быстро произнесла она, чтобы сразу же завладеть вниманием художника. — Ева Ивáнова, из Москвы. Николай Васильевич на вас указал — сказал, вы со мной непременно поговорите.
— Миколаюшка прислал? — тут же смягчился художник. — Ну, прошу, сударыня, прошу. В таком случае выслушаю несомненно нужду вашу, всенепременно.
— Не знаю даже, с чего начать, Александр Андреевич. — Ева немного смутилась, но сразу же продолжила: — Дело в том, что я знаю ваших родственников, я с ними встречалась в Обнинске, с сестрой вашего покойного внука. Или нет, я бы даже сказала, правнука, это ещё нужно подсчитать. Он, как и вы, тоже Александр Андреевич. А она, получается, внучка. Или нет. Тоже правнучка ваша. Анна Андреевна. И внучка у них, Сашенька. Тоже Ивáнова. Психолингвист, закончила МГУ.
