И всё же чаще остального мешала эта сволочь Алабян. Алабин гнал его от себя, но и понимал в то же время, что скорее он просто капризничал так в силу ленивой привычки слегка наддавливать встречно всякому гадству, а заодно чуток противостоять насилию над личностью, пускай даже исходящему от второго и нелюбимого себя самого.
А ещё бывало грустно, без дураков. Особенно когда, лишний раз прикинув в твёрдовалютном эквиваленте объём накопленного материального добра, сплюсовав его со счетами в Бельгии, лондонском Сити-банке и инвестициями в пару-тройку мьючуал фондов, Лев Арсеньевич Алабин с горестью констатировал, что вполне приятная пенсия, как оно в остатке жизни ни получись, считай, у него в кармане. Однако любовь, которая до гроба или чуть короче, не случилась. Как отдалённо не просматривалась она даже с учётом свежей калькуляции беззаботной жизни плейбоя среднекризисного возраста, дельца и искусствоведа, на берегу какого-нибудь тропического залива. Например, бухты Ампир. Или же в тихом пригороде какого-нибудь поселения типа Рококо. Ну или, на крайняк, в комфортабельном пентхаузе на авеню уютного Символизма.
Добив фляжку, Алабин завинтил пробку и, сунув её в привычное место, подумал, что как же вовремя подвернулся ему этот невыразительный аппаратчик Темницкий, призвавший его скользнуть по самомý краешку Вселенной. И он туда заглянет, всенепременно, и будет первым среди лучших, допущенным к собранию похищенного русского авангарда, толком не виденного и не изученного никем, вообще.
Он въехал на территорию автосервиса и заглушил движок. Потом ему меняли масло и тестировали бортовую электронику. Пока те копались, Лёва от нечего делать общался с их старшим, рыхлоносым, грузного сложения электриком. И вроде бы даже оставил ему визитную карточку. Никогда не думал, что поделиться радостью придётся не просто с чужим, как он себе надумал, пока добирался до сервиса, а с отталкивающего вида чужаком, малосимпатичным электриком по фамилии Качалкин.
Ему всё сделали. Он вышел на свет и задрал глаза в небо. Оттуда, в последний раз за этот целиком удавшийся в жизни день, на него глянул кусочек предвечернего солнца. «Вот и Бог проснулся… — просто так, ни к селу ни к городу подумалось ему. — Лучше поздно проснуться, чем вечно без толку не спать…»
Он расплатился, дополнительно сунул старшему в лапу, отблагодарив за терпение и посильный такт, после чего, всё ещё нетрезвый, завёлся. Затем пересёк Садовое кольцо, въехал на подземную парковку дома в Кривоарбатском, поднялся на лифте в свою квартиру и, завалившись в чём был на диван, прикрыл глаза.
Хотелось есть и спать. Но ещё больше Льву Арсеньевичу Алабину хотелось обрести для жизни действительно близкого ему человека, вместе с которым они бы ели, пили, спали, делились хохмами и новостями, прикидывали семейные барыши и планировали красивую старость. Они же, семейной парой, наслаждались бы искусством, а между делом пытались обрести эту вечно искомую, но вот только никак не досягаемую вечность.
Экспозиция «Пять картин + пять веков европейского рисунка», составленная из русской части собрания Венигса и пяти работ трёх великих мастеров европейской кисти, о которой загодя вызнала Качалкина, и на самом деле планировалась к открытию через две-три недели с момента разговора Льва Алабина с музейным замом Темницким. К этой же дате, как ожидалось, состав госкомиссии по реституции будет полностью укомплектован и негласно одобрен Кремлём. Об этом также намекнул Льву Арсеньевичу всезнающий Темницкий, вновь удивив того высокой информированностью в делах, связанных с искусством не так чтобы напрямую. В любом случае до начала активной фазы ещё оставалось время — собраться с мыслями и начинать системно выстраивать подходы для истинной оценки работ, подлежащих первому межгосударственному обмену культурными ценностями, проводимому на столь высоком уровне.
Матрона спустила команду, замы взяли под козырёк, началась бойкая подготовка. Кроме обычной развески, нужно было успеть подготовить сами работы: сверить наличие, изучить состояние на текущий момент, обновить исторические комментарии для буклета, издать плакаты, а также оттиснуть персональные VIP и общего вида приглашения. Сотрудников малоценных, используемых лишь для подсобничества в узкопрофильных мероприятиях, предполагалось отправить в очередной отпуск, высвободив шесть залов второго «плоского» этажа под приготовление к будущей экспозиции. Само собой, Иванова с Качалкиной проходили по разряду именно таких подсобников, и потому обе получили одинаковые уведомления о сроках вынужденного оставления службы.
