Он и её любил, Парашу, но, в отличие от отца, тут уже всё было по-честному. Прижимал искренне, целовал в сухую старушечью башку, вбирая ноздрями запах родной и памятный. Перед уходом, если пересекались, совал денег, сколько зацепит рука, и никогда не думал, куда пойдут: самой ей или же на общие с отцом хозяйственные нужды. По большому счету это было всё — список близких людей на этом исчерпывался. Остальное в зачёт не шло из-за честной невозможности признать кого-то из многочисленного окружения окончательно и единственно близким. Те же, кто намеревался им стать или кого сам же Лев Арсеньевич в приступе случавшегося добросердечия подумывал в таковые назначить, уже были заняты другими, с кем отношения по разным причинам были совершенно невозможны даже через ступень-другую знакомства. Другие оказывались должны, что само по себе обрезало подобную возможность уже в зачаточной стадии покушения на неё. Однако же он как-то справлялся с этим, хотя и с разнопеременным успехом. Телефонную немоту, если отбросить регулярный трезвон по делу, давно уже научился не воспринимать близко к сердечному устройству, изначально сконструированному крепко-накрепко, без ненужной слабины. Отсутствие близкой связи с миром компенсировалось любимой работой и сопутствующими удовольствиями от частых попаданий в цель. Очередное такое попадание, как правило, напрочь выводило печальную часть размышлений из общего оборота мыслей как минимум на неделю-полторы. Всё это время Лев Арсеньевич либо впрямую наслаждался обретённой вещью, даже когда определённо знал, что сделка та не обретение, а всего лишь передержка культурного предмета до момента, пока он не окажется в руках настоящего хозяина. Или же просто сосредотачивался на очередном поиске такого владельца, готовя вещь к реализации, будь то лёгкая реставрация или же потребность в сопровождающем сделку провенансе. В зависимости от этого ехал либо на Черкизовскую, либо с головой уходил в историю, давнюю и поближе, подбирая для грядущего сговора подходяще умные или уж совсем научные слова, нужным образом истолковывающие стоимость и происхождение предмета. При этом всегда опирался на события и даты легко проверяемые, смежные, ближайше расположенные к необходимым, какие вполне бы устраивали сооружённую им версию.
Или, если брать, скажем, сытые нулевые, от самого начала и дальше, то больше посредничал, не приобретая ничего и не передерживая, а всего лишь сводя одних с другими и имея неизменно ловкий промежуток. Такой итог тоже отчасти ублажал, но удовольствие от него тянулось уже не столь продолжительно, исчерпываясь лишь сутками со дня согласия вовлечённых сторон.
И сразу улетал. Или тут же возвращался. Или лишний раз ехал обслужить любимый «мерс», потому что обожал его за органику линий и доведёнку форм. Или возникал новый аспирант, и Алабин брал его и честно вёл, попутно втыкая за проявленный тут и там бездарный подход к делу, которое тот сам себе выбрал. Или благосклонно кивал, соглашаясь с выводами, если парень или девчонка неожиданно оказывались толковыми, въедливыми и нормально въезжали в тему.
Но в большинстве своём они ему нравились. Одни — тем, что ни хрена не понимали в предмете собственной диссертации, так и не научившись чувствовать художника с ходу, сразу же распознавать того по манере письма, ощущать дух его, полёт, высокую задумку и смысл художественного высказывания. Эти были нужны, чтобы испечь пирожок маленькой аккуратной нелюбви, если не целой ненависти, в которой он время от времени испытывал насущную потребность. Знал — это приобретённое, это не пришло к нему с кровью матери или с семенем его ни в чем не повинного отца. Чувство это, верней, потребность найти и оттолкнуть создавалась медленно, складываясь по крохам. Крохи же, застревая где-то там внутри, то ли у кишок, то ли цепляясь острыми краями за желчные протоки или, наоборот, помещаясь ближе к сердцу, натурально царапали за живое. Но не больно. Скорее просительно, зовуще, маняще. А когда отталкивал, становилось заметно приятней, будто славно откушал, да с хорошим вискарём. И никуда после не надо спешить.
Он искал объяснений, но не находил. Иначе, если бы высмотрел нечто подходящее из возможных причин, то себе же сделал бы хуже. А ведь они любили себя, оба, что первый, что второй, Алабин и Алабян, и это было их общей точкой. Там соприкосновение одного с другим не каралось обоими и не вызывало взаимной тошноты. И потому, принимая на себя заботу о тех, неправильных аспирантах, Алабин играл с ними, подобно забаве ушлого кота с незрелой мышью, издеваясь, унижая, порой доводя до слёз и нередко вызывая к себе неприязнь.
