Бабушке было двадцать лет в момент Большого Поворота. В свои двадцать она крутила «самой красивой попой в микрорайоне» и десятками поклонников всех возрастов. С тех пор, по мнению бабушки, цивилизация катится в бездну. Когда я была маленькой, я обожала слушать бабушкины истории о мужском мире, предпочитая их любым сказкам. Вообще-то это были страшные сказки, почище разных там братьев Гримм. Люди занимались медленным самоубийством. На тогдашних вечеринках обпивались шампанским, водкой и пивом, заедая их жирными чипсами и фастфудом. Курили по пачке сигарет с никотином в день. В ночных клубах танцевали до утра, нюхали кокаин и занимались сексом в туалетах. Авокадо, из-за которых вырубали леса, считали самой полезной едой, а на пикниках жарили стейки и шашлыки, истекающие кровью. В социальных медиа проводили по нескольку часов в день – никаких ограничений не было, – так бездарно тратили свое время! Каждый сезон покупали новые шмотки, следуя трендам из модных журналов – две сумки сезона, три пальто сезона, пять пар туфель сезона – всех цветов радуги! Бабушка про все эти ужасы так аппетитно рассказывала, что в ее исполнении сказки получались почти идиллические.
Путешествовали в бабушкином старом мире так часто и легко, как будто отправлялись в соседний район – то к морю, то в горы, то в индийский ашрам, то на рок-концерт в другую страну. Но какой ценой! Самолеты летали туда-сюда без остановки, прямо кишели в небе, а дешевые авиабилеты можно было купить на студенческую стипендию. Даже страшно представить, в каком карбоновом аду они жили.
Аборты бабушкины подруги делали чуть ли не в обеденный перерыв, если по пьяни забывали заранее отравиться противозачаточными таблетками. Рожали сколько хотели и когда хотели, даже если ребенка не на что было содержать. А Грету Тунберг, тогда еще юную, называли злобной и глупой аутисткой. Издевались не только над ее словами и призывами, но и над ее внешностью: неужели так трудно посимпатичнее выглядеть, сделать укладку, накраситься? Это про великую Грету Тунберг! Немудрено, что все кончилось катастрофой.
– Катастрофой стало все, что произошло потом.
Спорить бесполезно.
Я прошла в бабушкину комнату. И тут же стукнулась сначала о край высокой и неудобной кровати начала XX века из карельской березы, затем об угол нелепого письменного стола с протертым зеленым сукном. Аккуратно обошла массивное дубовое кресло – уже научена горьким опытом. Мебель стоит так тесно, и ее так много, что невозможно не набить синяков. Все избыточное, неэргономичное, бесчеловечное какое-то… Я потерла ушибленное бедро. Уперлась взглядом в телевизор, где повторяли жуткие кадры смерти Гастро-Марка.
– Ну вот зачем они это крутят опять? – спросила бабушка. – Чтобы мужиков на место поставить? Типа все под богом ходите? Знайте свое место? Каково мне на это смотреть? Я только что Махмуда потеряла… Уморили парня, уморили…
– Ба, тебя послушать, так всех уморили.
– А так и есть! – Бабушка переключила канал, нашла какой-то старый фильм.
Я бухнулась в бабушкино кресло, только сейчас осознав, как же я устала.
– Можно я у тебя переночую?
Бабушка на сей раз не задала ни одного вопроса. Кивнула.
Вот за что я ее люблю. В том числе.
Я помедлила – и решилась наконец. У кого еще спросить про мужчину, как не у бабушки?
– Я вчера допрашивала одного человека… мужчину… учителя… молодого… по работе… я хотела спросить…
– Ну спрашивай, если хотела.
– У тебя было такое, что ты встречаешь человека – и кажется, что раньше его уже видела. Но не в жизни, а во сне?
Бабушка в упор уставилась на меня:
– Та-а-ак. Когой-то ты видела во сне? Учителя этого?
Я почувствовала, что опять краснею. Предательское свойство, ничего не скроешь… Тем более от бабушки.
– Да.
Бабушка в волнении аж вскочила с кровати:
– Так, а теперь поподробнее. Рассказывай. – Бабушка опять уселась, расположилась поудобнее, оперлась на подушку, накрытую ветхим кружевным покрывалом.
– Бабуль, нечего особо рассказывать. Я его всего два дня как знаю. Просто странно как-то… Сначала он мне приснился, после, в тот же день, я увидела его портрет, но еще не поняла, что это он. Но что-то уже почувствовала… А потом увидела его самого. И догадалась… – Я окончательно запуталась.
– Ариадна, я не понимаю, что ты лепечешь, – замотала головой бабушка. – Успокойся и рассказывай по порядку. Вот ты вошла…
– Это он вошел… в комнату… И я его сразу узнала. Понимаешь, я же разумная женщина. А тут вдруг – как будто от меня ничего не зависит, как будто мной играют, как куклой. Мозги разом отказали. И еще – он не в фокусе, понимаешь? Я смотрю на него, и все расплывается. То есть все остальное в фокусе, а он как будто плывет, теряет очертания. Смотреть на него больно. А не смотреть – не получается. Фигня какая-то.
– Хорошенький? – делово поинтересовалась бабушка.
– Да… нет… не знаю… очень… – Черт, глаза опять на мокром месте. – У меня в голове какой-то липкий туман. Ни о чем думать не могу. Так бывает?
– Еще и не так бывает, – заявила бабушка. – У вас что-то было? Переспали?
