Обнимая ее, я повернулся с ней так, чтобы Она встала спиной к моей с распахнутой дверью спальне. Она целовала меня, что-то говорила, а я стоял подобно олуху и ее не слышал. И вдруг Она застыла в своем устремленном взгляде в зеркало, которое висело в прихожей. Туда заглянул и я, а там отражение спальни с полуголой проституткой на кровати – та сцена, от которой я хотел ее избавить.
Когда Она перевела на меня взгляд я, испытывая к себе мстительное злорадное чувство, готов был раствориться в кислоте. Она смотрела на меня, а я читал в ее глазах обиду, сожаление, отчаяние и осуждение. А потом все это стерлось ее слезами.
Не выронив ни слова, Она убежала. Мне бы броситься за ней, а я остался на месте, ощущая себя последним кретином рода человеческого.
Так мы расстались. Потом, правда, я искал ее, но мои поиски не увенчались успехом. Она будто сквозь землю провалилась.
А встретил я ее случайно, когда был уже калекой и уродом, который пытался еще как-то жить и что-то делать.
Я шел по улице, где порывистый ветер, гоняя пыль, торопил людей домой. Я же шел не спеша, и ветер был не в силах заставить меня ускорить шаг. Он не ведал того, что торопиться мне было некуда, да и быстро шевелить ногами я не мог, как это легко делали другие.
Словно не желая сдаваться, ветер стал хлестать по моему лицу крупинками песка вперемешку с мелким мусором, будто заставить меня поспешить – это его принципиальная задача.
Я заметил ее сразу, как только Она появилась среди сгорбившихся и мыкающихся туда-сюда людей. Она шла своей обычной походкой навстречу ко мне и, в отличие от других, держала как всегда спину прямо, а голову высоко.
Меня охватила всеобъемлющая радость, но через мгновение, вспомнив о своем уродстве, стыд охватил меня. И то, что не удалось ветру, удалось ему – я сделал над собой титаническое усилие и ускорил шаг, чтобы скрыться от нее за ближайшим углом.
Сделав несколько быстрых шагов, я понял, что не в моей власти уйти и не взглянуть на нее с близкого расстояния. Вновь зашагав неторопливо, я опустил голову и исподлобья стал наблюдать за ней.
Она прошла мимо меня, а я, провожая ее взглядом, остановился и продолжал смотреть ей вслед. Ее удаление от меня отражалось в моем сердце такой болью, что я готов был расплакаться как малый ребенок. И еще этот назойливый и завывающий ветер, который усугублял мою горечь. «Вот сейчас Она уйдет, и я никогда больше ее не увижу», – подумал я, едва сдерживая слезы. И вдруг, я вижу, что Она останавливается и замирает. Простояв так секунду-другую, Она резко обернулась. Я же, не выдержав ее взгляда, отвернулся и поспешил от нее прочь.
Она догнала меня в подворотне, прервав мои ковыляния прикосновением своей нежной рукой моего плеча. Взглянув мне в лицо и, с содроганием удостоверившись, что я это я, Она по щенячьи уткнулась лицом в мою грудь, как тогда у меня дома перед нашим расставанием. Не надеясь увидеть такое даже во сне, я был безумно тронут.
Мы пришли ко мне домой. Увидев мою запущенную квартиру, Она взялась приводить ее в порядок и мои возражения по этому поводу ею не принимались.
Она убирала квартиру с таким вдохновением, что у меня закралась мысль: «Она это делает не только для меня, но и для себя тоже, потому что ее намерение – это жить здесь вместе со мной». Но я быстро отогнал эту мысль от себя, поскольку расценил ее как смешную и просто абсурдную.
Чем ближе мое жилище приближалось к божескому виду, тем ярче ее лицо озаряла счастливая улыбка, засветившаяся в конце уборки так, что можно было подумать, что для нее моя квартира была сказочным дворцом, в который Она грезила попасть с детства. Моя мысль о ее желании жить со мной вернулась ко мне, и столь абсурдной я уже не считал ее. «Неужели это возможно, быть с ней после всего, что произошло?» – задал я себе вопрос. Вместо меня на вопрос ответила она. Этот ответ был выражен в ее поцелуе: Она чувственно меня поцеловала, и я понял, что ее любовь ко мне все еще жива.
Я, который привык к своему безобразному лицу, не всегда находил в себе силы смотреть на него в зеркале, а Она, не брезгуя, прикоснулась к нему своими губами. Ее поцелуй был искренним и шел от самого ее сердца.
Мне тоже захотелось ее поцеловать, но мне не хватило смелости. Я был зажат в тисках своего уродства, и моя эта скованность оказалась для меня непреодолимым барьером. Это был комплекс, о существовании которого я когда-то не имел понятия.
Мою зажатость Она чувствовала, а потому вела себя со мной так, чтобы я вновь ощутил себя в своей тарелке – стал таким, каким я был до аварии.
Мы пили вино и много говорили, вернее, говорила в основном Она, а я больше слушал. Казалось, что я способен слушать ее до бесконечности – так мне было хорошо с ней.
