Он выходил из подъезда всегда со связкой ключей в руке. Это был маленький сухой мужчина, в шоферской куртке, с темной кожей лица и железными вставными зубами. Медленно пересекал наш двор, открывал замок, снимал засов. Затем он заходил в гараж и доставал оттуда, как мне казалось, всякую разную рухлядь – брезент, старые газеты, тряпки. Расстилал все это перед машиной. Затем он снимал спецовку или старую куртку и аккуратно стелил сверху, подкладкой вверх. Затем выводил машину – ровно настолько, чтобы она наполовину заезжала на брезент, на старые газеты и тряпки, расстеленные на асфальте. И осторожными движениями заползал под машину, вместе с маленькой кожаной сумкой и китайским фонариком.
Его ноги в стоптанных ботинках торчали неподвижно. Иногда он лежал там целый час, иногда вылезал через десять минут.
На открытом воздухе благородный металл, из которого был сделан капот, начинал дышать и светиться внутренним светом. С круглых огромных фар медленно стекала вода. Резко пахло машинное масло. Отец Сереги-маленького садился в кабину и включал дворники. Раздавалось сухое пощелкивание, и с неприятным скрипом дворники начинали ездить по абсолютно чистому стеклу.
Мы окружали его маленькой плотной толпой и задавали разные нелепые вопросы.
– Дядь Володь! А у вас машина сколько лошадей?
– Дядь Володь! А вы «Волгу» обогнать можете?
– Пошли отсюда вон! – говорил он раздельно и тихо.
Мы замирали на какое-то странное тягучее мгновение. Я хватал за руку Бурого или Колупаева, чтобы не пропустить самое главное.
– Я непонятно сказал? – говорил отец Сереги-маленького еще чуть громче.
Мы молчали и стояли как вкопанные.
И тут он взрывался, наподобие нынешних китайских петард.
– Пошли вон, подонки! – орал он на весь двор.
Взяв в руки гаечный ключ, он гнался за одним из нас, потом за другим, потом за третьим.
Это был странный аттракцион, который повторялся каждый раз с точностью до секунды.
Мама порой выбегала во двор в тапочках и хватала меня за руку, чтобы объяснить положение вещей.
– Он же больной человек! – страшным шепотом говорила она. – Зачем вы над ним издеваетесь?
Вообще все мамы нашего двора видели из окон, что происходит возле гаража, но поделать с этим ничего не могли.
– А вдруг можно с ним как-то договориться? – тяжело вздыхая, говорила мама Сурена.
– Нет, но вы поймите! – горячилась моя мама. – Ведь гараж-то возле котельной! Возле теплоцентрали! А если пожар, взрыв какой-то, я даже не знаю! Машина-то старая уже. Я уже не говорю, что гараж находится практически на детской площадке!
– Конечно! – горячо подхватывала мама Сурена. – Он же вообще на ней не ездит. Зачем тогда ремонтироваться?
– Да нет, я вам говорю, нужно написать в райисполком, – убеждала ее моя мама. – И вообще прекратить это безобразие.
Но ни мой папа, ни папа Сурена вмешиваться в эту историю с гаражом совершенно никак не хотели. Видимо, оба они твердо стояли на том, что никакой реальной угрозы от отца Сереги-маленького нет, а нам нужно просто надавать по шее.
Не знаю, как обстояло дело в других семьях, но в нашей семье надавать мне по шее было как-то некому. По крайней мере, по этому конкретному поводу.
Ну как, скажите,
Я и сейчас довольно хорошо помню, что мы стояли под ленивым редким дождем и смотрели внутрь, а там, внутри, горел свет и возился с мотором отец Сереги-маленького. Мы стояли на довольно безопасном расстоянии, где-то в районе песочницы, и дождь поливал наши лица, а мы были насквозь мокрые и счастливые. Лампочка в гараже горела вполнакала, были видны грубые кирпичные стены, края машины матово светились из полумрака, лобовое стекло казалось темным, почти черным, и лишь фары у машины зловеще поблескивали, как в фильмах про Великую Отечественную войну.
Но самым загадочным во всей этой истории было то обстоятельство, что и Серегу-маленького отец точно также не подпускал к гаражу!
При этом Серега был, конечно, совершенно страшным патриотом своего гаража, своей машины и вообще всего.
– Он знаешь как ездит! – кричал он, бывало, на Колупаева, когда тот начинал к нему приставать.
– Ну как, как? Как он ездит? – хмурился Колупаев.
– Как бог! Понял? – говорил Серега-маленький, и было видно, что губы у него в любой момент готовы задрожать – от гордости и от обиды.
– Не понял! – говорил Колупаев.
– Не понял, иди пописай! – орал Серега-маленький. – Может, моча от мозгов отхлынет!
Тогда Колупаев брал Серегу, относил его к стене и прижимал между ног коленом.
– А что ж он тебя в гараж не пускает, а? – говорил он тихо.
После чего Серега начинал глухо рыдать, отбегал шагов на десять и бросался в Колупаева мелкими и большими камнями и кусками асфальта, какие попадались под руку. Иногда он не появлялся во дворе после этого день, иногда два, а иногда и целую неделю.
Конечно, всем было хорошо известно, что иногда Серегу все-таки можно было увидеть в кабине этого старинного автомобиля, медленно выезжающего на большую дорогу. Но и об этих редких моментах Серега говорил как-то не совсем понятно:
