Это был вторник или понедельник, но мы не учились. Наступили каникулы. Поэтому все ребята, кто был дома, вышли во двор. Все знали этого человека, и вот он лежал, весь осыпанный цветами и мертвый.
Ребята стояли позади взрослых и молчали. Я это видел сверху, потому что во двор не вышел. Я как будто оцепенел.
Ведь я же обязательно его увижу, думал я, наши глаза обязательно встретятся. Я же обязательно должен буду к нему подойти.
Что я ему скажу? Я думал над этим и никак не мог решить.
«Прости, Серега»?..
Или еще что-то другое?
Весь день я слонялся по комнате. Во дворе никого не было. Все куда-то разбежались.
Вдруг мама зашла ко мне и довольно грубо сказала:
– Ну ты что? Все еще в своих мыслях копаешься? Иди зайди хоть ненадолго.
– Мам, а что я ему скажу? – неуверенно спросил я.
– Да неважно! – чуть не закричала она. – Это неважно, что ты скажешь! Придумай что-нибудь! Там уже все ваши ребята сидят! Вечно у вас, у мужиков, какие-то дурацкие вопросы в таких ситуациях! Иди! – и мама в сердцах вытолкнула меня на лестничную площадку.
Я долго простоял один в тишине подъезда. Потом стал подниматься по лестнице на последний девятый этаж. Поднимался долго. Стоял в пролетах и думал.
«Ничего не буду говорить, – решил я. – Просто пожму ему руку и буду молчать».
Так я и сделал.
Дверь в квартиру была открыта.
Так всегда бывает на поминках.
Нет, она не была распахнута настежь, она просто была приотворена.
В прихожей толпились незнакомые взрослые люди, курили, что-то деловито обсуждали.
– Тебе сюда! – сказали они и открыли дверь в маленькую Серегину комнату.
Там уже были все наши, человек десять.
Кто-то сидел на диване, прислонившись спиной к стене с ковриком. Остальные кто где. Сереги в комнате не было.
Колупаев подвинулся, и я тоже сел на диван, спиной к оленю на коврике. Вернее, втиснулся между Колупаевым и Суреном.
Мы очень долго молчали. Просто сидели, и все.
Вошла мать Сереги-маленького с блюдом. Обнесла нас всех, и мы взяли по бутерброду с колбасой.
Колупаев взял два бутерброда.
– Хочешь? – спросил он меня.
– Нет, – ответил я.
– Ну и дурак, – сказал он с набитым ртом, – на похоронах всегда едят и пьют. Так полагается.
Тут вошел Серега и тоже сел между нами на диван, спиной к оленю.
Мы опять молчали. Я уже привык молчать и только иногда смотрел в окно, на дождь, а иногда на Серегу.
Нос у Сереги был красный, а сам он довольно часто хлопал глазами и вытирал лицо рукой.
– Ты не три глаза-то, ексель-моксель! – сказал Колупаев. – Заразу занесешь!
Демочка (он сидел на полу) повернулся вдруг к нашему дивану и спросил у Сереги:
– Его похоронили или в крематории сожгли?
Серега помолчал, вдруг встал и сказал:
– Сейчас спрошу.
Он вышел из комнаты, вернулся смущенный и сказал:
– Похоронили, а что?
– А ты чего, на кладбище не ездил, что ли? – удивился Демочка.
– Нет, – сказал Серега. – Мать сказала, она потом со мной съездит. А то я реву все время и ее нервирую. А она же одна все делает. Родственников нет никаких.
Серега вдруг опять задрожал, закусил губы и бросился головой на диван, между наших ног.
Мы убрали ноги и стали смотреть на него, не зная, что нужно делать.
– Я не могу! Не могу! – мычал Серега сквозь слезы. Голос его отдавался в диване и звучал глухо и странно.
– Воды надо принести! – сказал Колупаев.
– Нет! Не надо! – вдруг запротестовал Серега. – А то мать догадается. Она запретила мне плакать. А я не могу!
Постепенно Серега кое-как успокоился.
– А с машиной что будете делать? – спросил Бурый.
– Продадим, наверное, – пожал плечами Серега и сглотнул. – Только она не стоит ничего. Вот я вырасту, я себе настоящую куплю машину. «Волгу» или «мерседес». Я за копейки не буду работать, как отец.
– Ты о нем так не говори, – сказал Демочка.
– Почему? – удивился Серега.
– Так он здесь же еще. Ты что, не знаешь?
Серега молчал и смотрел на Демочку странными блестящими глазами.
– Девять дней должно пройти, – тихо сказал Демочка. – Тело-то закопали, а он сам где-то тут... Должен быть тут, – вдруг поправился он.
– А чего ж он делает-то девять дней? – спросил Колупаев. – Наблюдает за всеми, что ли?
– Не знаю, – сказал Демочка. – Слушает. Смотрит.
И он как-то странно махнул рукой.
В воздухе комнаты, тяжелом и душном, вдруг очертилась какая-то фигура.
Я зажмурился.
– Дурак ты, – вдруг сказал Серега упрямо и насмешливо. – Веришь в эти сказки.
В комнату заглянула Серегина мать.
– Знаете что... – попросила она. – Вы тут больше не сидите. Возьмите его и идите погуляйте. Пусть проветрится. Три дня уже из квартиры не вылезает.
Мы обулись и вышли во двор.
Во дворе все было как всегда.
Серега сел возле старого тополя и стал смотреть на свои окна.
Было тепло. Наступило капризное московское лето. В воздухе пахло бензином, асфальтом, землей, такими знакомыми и родными запахами.
– Что же они девять дней делают, эти духи? – вдруг напряженно спросил Серега.
– Наверное, мстят кому-нибудь? – предположил я.
Демочка задумался.
– Только не ври, – тихо попросил его Серега. Теперь он смотрел в небо, и я помню этот его взгляд. Не каждому ведь дано что-то увидеть в небе кроме самого неба.
