Гости собрались в ухоженном саду Брэда и Элисон в Россе. Явились почти все соседи, большинство которых Стефани уже знала. Но даже незнакомые слышали от общих друзей о смерти Билла Адамса на горном склоне почти пять месяцев назад и считали необходимым выразить соболезнование. Стефани чувствовала, что должна была приехать в черном платье и с траурной вуалью на голове, но даже без этой экипировки с ней обращались как с безутешной вдовой. Для всех она превратилась в «бедную Стефани», и изменить отношение было уже невозможно. Жалея, жены в то же время видели в ней некоторую угрозу, а мужья держались слишком дружелюбно и даже фамильярно, что доказывало правоту жен. В этой среде оказалось невозможно вести себя нормально и оставаться самой собой. Элисон постоянно нервничала, боялась, что приглашенные официанты что-нибудь не так сделают, и несколько раз заходила в дом, чтобы проверить детей. Брэд проявлял излишнюю общительность и выглядел так, как будто выпил лишнего. Официанты без устали разносили коктейли, но сколько бы Стефани себе ни позволяла, все равно оставалась безобразно трезвой, хотя уже ощущала легкую тошноту.
Брэд обнял с излишней теплотой и долго не убирал руку, спрашивая, как она поживает и почему они теперь так редко ее видят. Поинтересовался, чем Стефани занимается, но ответ выслушал настолько рассеянно, что с тем же успехом можно было прочитать справочник «Желтые страницы» – он улыбнулся бы с равным сочувствием. Правда, заметил, что выглядит она великолепно, хотя сама Стефани вовсе этого не ощущала, а чувствовала себя отвратительно. Джин и Фред, разумеется, тоже здесь были. После нескольких коктейлей Джин напропалую флиртовала с мужчинами, а Фред уснул на стуле, даже не дождавшись обеда. Хотя Стефани и знала всех по двадцать лет, чувство отстраненности и полного одиночества не покидало ни на минуту.
Гости весь вечер ели, пили, разговаривали о пустяках, спрашивали друг друга о детях, но ответов не слушали. Когда, в четырнадцатый раз выразив соболезнование, у Стефани поинтересовались, как поживают сын и дочери, захотелось ответить, что Майкл сидит в тюрьме, Луиза показывает фокусы в Нью-Йорке, а Шарлотта забеременела в Европе. Она, конечно, сдержалась, но даже если бы произнесла нелепость, ее все равно бы не услышали. Более неприятного вечера Стефани не переживала уже много-много лет. Прощаясь, Элисон заботливо спросила, хорошо ли она провела время, причем дала понять, что с тех пор, как подруга осталась без мужа, это в принципе невозможно.
Стефани без шума вызвала такси, чтобы вернуться домой, так как в Росс тоже приехала на такси, предвидя возможность выпить пару коктейлей. Остальные гости явились на собственных машинах и теперь пьяными разъезжались по всему округу Марин – конечно, не впервые. По дороге хотелось кричать от отчаяния. Чтобы отвлечься, она смотрела на фейерверки, рассыпавшиеся над заливом и мостом Золотые Ворота. Было очень красиво, но настроение все равно оставалось паршивым. Даже нельзя было позвонить Чейзу, потому что в это время он как раз стоял на сцене. Радовало то обстоятельство, что Майкл приехал в Нэшвилл, и очень хотелось побывать там самой. С вечеринки она ушла незаметно, попрощавшись только с хозяйкой. Раскланиваться с остальными в новой роли «бедной Стефани» было невыносимо: после смерти Билла она впервые появилась в свете, и результат оказался отвратительным.
Она расплатилась с водителем и вошла в темный молчаливый дом. Тишина уже стала привычной. Обсудить вечеринку было не с кем, да и не хотелось. Стефани надела джинсы и старый свитер и вдруг решила заняться делом, начать которое до сих пор боялась. Сейчас терять было нечего: настроение все равно оставалось ужасным. Она принялась разбирать шкаф Билла, аккуратно выкладывая на кровать вещь за вещью. Недавно спросила Майкла, пригодится ли ему что-нибудь из одежды отца, но сын отказался, поскольку был намного выше и худее, а обувь носил на три размера больше. Оставалось одно: раздать вещи чужим людям.
Стефани принесла из гаража заранее заготовленные коробки и принялась бережно складывать костюмы, брюки, рубашки, спортивные куртки, галстуки, туфли, белье и все прочее, включая фрак, а потом запечатала коробки скотчем. Работала, как автомат, даже не чувствуя слез, которые ручьями текли по щекам. К четырем часам ночи ящики, шкафы и гардеробная опустели. Ничто не напоминало о муже, кроме развешанных по дому фотографий в серебряных рамках. Билла больше не существовало.
