Музыка как предмет логики полностью

Подобно тому, как есть принцип, применяя который, мы можем изменить воду в пар, точно так же есть принцип, применение которого превращает физическую материю в музыку, и от этого музыка, конечно, не перестает быть столь же натуралистической вещью, как и физические вещи. В случае музыки, правда, мы оперируем уже с самого начала над не-физической вещью (иначе наш анализ не был бы анализом подлинно музыкального феномена), и таким образом получить чисто физическую вещь, как, напр., пар вместо воды, мы не можем. Тем не менее мыслим мы в этих аналогиях исключительно натуралистически, т.е. так, как будто бы это были физические вещи. Так, напр., в физическом мире вещи раздельны, строго ограничены и находятся между собой в причинном взаимодействии. Давая натуралистический аналогон этого в музыке и применяя те же самые отвлеченные категории причины, действия и т.д., мы получаем утверждение, что в музыке слито все во всем, что в ней один предмет как бы водвинут в другой предмет и т.д. и т.д.

Все это – чисто натуралистические установки, изобличающие отвлеченную мысль в качестве основного критерия.

· Во-вторых, как неизбежное следствие применения отвлеченной мысли к чисто музыкальному предмету обнаруживается его сплошная противоречивость и антиномичность.

Отвлеченная мысль, неизбежно выпуская из рук цельный и живой предмет, охватить который она не в состоянии, должна рассекать его на противоречивые качества. Она не умеет так мыслить эти противоречия, чтобы из них получался живой предмет. Поэтому необходимо должен получиться ряд антиномий, указать который рассудок может, но примирить которые – совершенно не в состоянии. И мы не должны этим смущаться, зная хорошо, что настоящая сфера рассудка – физический мир, и что применение его в иных областях неизбежно влечет неполноту и недостаточность характеристик этих областей.

· В-третьих, наконец, получаемая указанным образом феноменологическая картина музыкального предмета не будет обладать и интуитивно-эйдетическим качеством, ибо это последнее господствует лишь вне сферы отвлеченной мысли.

Отвлеченная мысль все время оперирует генетической картиной предмета, т.е. говорит о том, как предмет составляется из тех или других частей, ибо только эти отдельные части она и схватывает. Эйдетически-диалектическая мысль, наоборот, говорит не о «как», а о «что» в предмете, оперируя с ним как уже с готовой и цельной идеальной вещью или, вернее, предметом.

Несмотря на все это, мы ни на минуту не спускаем глаз с подлинно эйдетического феномена музыки. Применяя «научные», т.е. формально-логические методы, мы оперируем не с физическими, физиологическими или психологическими фактами, но именно с музыкой как таковой. И только даем неполную картину музыки, зная точно подлинное происхождение этой неполноты. Это – неполнота с точки зрения полной феноменологии, но это – настоящая полнота с точки зрения отвлеченной мысли.

Итак, «совпадение противоположностей» будет в дальнейшем пониматься нами чисто натуралистически, т.е. отвлеченно-логически. «Смотря на» полный эйдос бытия вообще (выражаясь языком Платона) мы будем конструировать музыкальный предмет, пользуясь пока отвлеченно-логической мыслью. И уже тут нам сразу стало ясно, что если пространственный мир – стройность и законченность, то музыка – хаос и противоречие. И если опорой стройности и оформления является эйдос, то музыка не есть отображение эйдоса, а отображение бытия гилетического, понимая под ним натуралистический хаос и бесформенность всевозможных вещных определений. Гилетическое смешение всего во всем и есть натуралистически (т.е. не-диалектически) понимаемая coincidentia oppositorum ^[3].

Ясно, что, созерцая чистое музыкальное бытие в его собственном эйдосе и сравнивая этот эйдос с полным эйдосом бытия вообще, мы должны отбросить всякие признаки схемного и морфного (ибо отбросили еще раньше пространство, а, след., и физическую материальность), должны отбросить и эйдос всякой вещной определенности.

Ясно, что в чистом музыкальном бытии как чистой предметности нет ни схемного, ни морфного, ни эйдетического, ни мифического оформления ^[4].

Чистое музыкальное бытие есть бытиегилетическое.

Оно – безымянно и беспредметно, неоформленно и темно. Оно – чистое в-себе-бытие, не явившее своего полного лика. Лик его – в безликости, во вселикости.

Эйдос его, единственно явившаяся нам сущность, – в неявляемости, в неспособности выявиться. Эйдос музыки явил нам ее сущность, и сущность эта – несказáнность, невыявленность и гилетичность.

В этом, может быть, разгадка той всеобъемлющей силы музыки, создаваемого ею страдания, тоски и тайной радости.