4) С этой точки зрения уже оказывается невозможным противополагать Бергсонову «чистую длительность» – неподвижной вечности, как это делает сам Бергсон; вечности противоположно именно чистое
5) Ясным отсюда становится и соотносительность времени и числа.
· a) «Ни число не предшествует времени, ни время – числу».
· b) «Оба совместно возникают из взаимного отражения [Плотинова парадейгма. –
· c) «Мысля вечность как чистую, или отрешенную, вневременность, мы неизбежно мыслим ее через посредство противопоставленного ей становления и имеем тогда вневременное бытие как ряд вечно следующих друг за другом отдельных частных содержаний – как число и множественность».
· d) «Мысля чистое становление, мы мыслим его через посредство противопоставленной ему вневременности, и имеем его тогда как
· e) Поэтому время и число абсолютно несводимы одно на другое, но
«суть соотносительные формы проявления произведения от всеединства и в этом смысле отличные от него самого»,
так что, если, по Платону, время есть «подвижной образ вечности», или
«движущееся в числовом порядке вечное отображение вечности, пребывающей в единстве»
то число нужно назвать «неподвижным образом становления» (362).
Только теперь, после того, как нами более или менее детально проанализированы понятия числа и времени и диалектически выведены музыкальные основоположения, мы можем дать подлинную диалектическую формулу музыке, которая, быть может, не вполне ясна в основном тексте книги. Именно, музыку мы определили как искусство времени, а время определили как становление числа. Это – совершенно точное место музыкального предмета в диалектической системе. Но сейчас мы можем позволить себе роскошь к более глубокой детализации.
Обратим внимание, во-первых, на то, что, говоря о становлении числа, мы, быть может незаметно для себя, делаем весьма значительное ударение на моменте именно «
Но во-вторых, это какое-то особенное становление. Это не есть становление фактов. Это – становление смысла, числа, и притом становление – очень внутреннее и исконное; это – лоно происхождения и рождения самого числа и смысла.
Оно – что-то сверх-числовое, сверх-смысловое. Или, вернее, это – число, но число Плотиновское, число как αρχη υποστασεως τοις ουσιν (VI 6, 15), число до-сущее, до-смысловое, как источник порождения и осмысления самого смысла, как лоно, в котором еще слито все смысловое и вне-смысловое; и вот, впервые стремится оно к расчленению, к различению, к оформлению. Это до-эйдетическое становление перво-единого, чистый и подлинный «Ursprung» я уже отметил мельком и в этой книге (стр. 105. 2, пункт I; стр. 188; специальное рассуждение о нем в «Античн. Косм.», 51 – 59, 281 – 282, 292 – 295, 300 – 301, 451, и в «Филос. имени», 89 – 92 и др.). Более же подробно о применении этого начала к искусству – в «Диал. худ. формы», где в § 14 дается разделение искусств по «эйдосу», «топосу» и «числу», а в примеч. 56 – разделение, которое я называю меонологическим в отличие от первого, которое я называю «категориальным».
