Музыка как предмет логики полностью

2) собственно эйдетический, или идеальная воплощенность логоса в идеально-оптической «картине», и

3) гилетический, момент «иного», меонального размыва и подвижности, смысловой текучести и жизненности эйдоса, т.е. самого предмета.

Вся эта тройная характеристика эйдоса держится исключительно средним слоем, идеально-оптической стороной, «глядя на» которую мы только и можем конструировать как логические, так и гилетические связи. Это – парадейгма всяческого знания, употребляя античный термин.

Предрассудки современной «науки» и «научной философии» требуют признания лишь первого слоя – логического. Требование это, однако, совершенно вздорно, так как сам логос есть не что иное как отвлеченная парадейгма эйдетического. Однако так же непростительно грубо игнорирование гилетического слоя. Тут уже и сами феноменологи большею частью ничего не понимают.

О том, что предмет логически конструируется в сознании, это ясно всякому.

О том, что предмет конструируется в сознании эйдетически, это уже мало кто понимает, и только современная феноменология с честью поддерживает знамя эйдетических конструкций.

Но о том, что возможна и не только возможна, а реально повседневна и ежеминутна еще и гилетическая конструкция предмета в сознании – это большею частью ускользает от взора и самих феноменологов.

Из предыдущего ясно, что это – результат первородного греха современной феноменологии – ее анти-диалектичности.

Математика, точнее, математический анализ есть именно логическая конструкция меональных ознаменований эйдоса, а музыка – гилетическая их конструкция. И это и другое предполагает цельный эйдос и исходит из эйдетической конструкции, но его не экспонирует, а экспонирует или смысловую отвлеченность, логос без идеального меона, или идеальную меональность, меон без логоса. А цельным эйдосом, т.е. логосом в идеальном воплощении его при посредстве меона, не занимается ни музыка, ни математика. Этим заняты, по-видимому, другие искусства и другие науки.

Но вот, оказывается, есть такая наука, и притом строго математическая, которая оперирует и с эйдосами и даже с гилетическими эйдосами. Это именно – т.н. учение о множествах. Кантор, создатель этой науки, а за ним и большинство математиков, определяет множество так:

Конечно, это определение тавтологическое: «Menge» определяется через «Viele». Но как бы ни относиться к этому определению, предмет его совершенно ясен. Это не что иное как число, но число, в котором составляющие его единицы мыслятся не просто сами по себе, в своей отвлеченно-логической данности, но – как нечто целое, в котором отдельные единицы-части мыслятся не сами по себе, но – с примышлением единства целого, так что строжайше различается «часть» множества и «элемент» множества. В особой работе я определяю множество как сущность, данную в виде подвижного покоя самотождественного различия и рассмотренную как подвижной покой (это определение использовано мною в отношении к музыке ниже, в § 7). Ясно, что «множество», как его понимает нынешняя математика, есть эйдос, или, вернее, тот эйдос, который рассмотрен как подвижной покой.

Если мы сказали, что музыкальное бытие есть бытие эйдетическое (в широком смысле), а число есть бытие «логическое» (в специальном значении «логоса» в отличие от «эйдоса»), то ясно, что при мысли о современной математической теории множеств наше противопоставление математики и музыки теряет свою определенность, и весь вопрос запутывается. Положение становится совсем безвыходным, если принять во внимание, что существуют «гилетические» (в нашем смысле слова) множества.

Пусть исчисление бесконечно малых было теорией «логической» сферы, а музыка отличалась от него своим гилетизмом. Но вот, оказывается, есть такая эйдетическая сфера, которая в то же время гилетична, т.е. как раз определяется тем самым совмещением эйдоса и смыслового меона, которое мы вывели как специфическое для музыки. Я имею в виду учение о «точечных множествах». Именно, множество мыслится как бесконечная совокупность непрерывно следующих одна за другою точек, так что оно оказывается как бы интегралом всех бесконечно малых своих приращений. Это есть эйдос, но это же, как видим, есть и меонально-смысловое становление в недрах эйдоса.

Какое же отличие музыкальной мелодии от «точечного множества»?

Тут мы и подходим к последней черте, решительным образом отделяющей математический предмет от музыкального.