— А давай ты будешь моей сестрой?
Она вздрогнула, повернулась.
Качели были пусты, а рядом с ней стоял мальчик в джинсах и белой рубашке. Всё-таки мальчик, только волосы длинные, льняные.
— Ну пожалуйста! — попросил он. — У меня ещё нет сестры.
— Да я тебя впервые вижу.
С какой стати она вообще ему отвечает?
— Это не важно, — сказал он. — Если бы сестра только родилась, я бы её тоже впервые увидел. И она меня.
— Иди отсюда.
Он не двинулся с места.
— Не буду я тебе сестрой, — сказала она. — Не буду. Отстань.
Он засмеялся.
Огромные голубые глаза. Сияют.
— У меня есть брат, — продолжил он. — Он и тебе будет братом.
— Не нужен мне брат. И ты мне не нужен. С какой стати?
— Его зовут Габриель, — произнёс мальчик. — И будем мы как в стародавние времена…
Стародавние времена? К чему он, чёрт возьми, клонит?
— …когда все дети были вместе, — договорил он.
Она отвернулась и пошла по тропе, вслед за мультяшным пешеходом.
— Меня зовут Колин! — крикнул мальчик ей вслед.
Она не остановилась.
— А ты Сильвия Карр! — крикнул он. — Я знаю!
— Спасибо, что сообщил, — прошипела она себе под нос.
И не оглянулась. Пошла дальше. Тропинка вела чуть вверх. А вдруг там, повыше, есть связь? Она подняла воротник, стянула его на шее. Ветер свистел в ушах, развевал ей волосы. Земля мягкая, влажная. Наступишь — и из-под ног сразу засочится тёмная вода. В траве — шорохи. Над утёсом парит одинокий ястреб.
Далеко-далеко, низко над горизонтом, стрелой пролетел чёрный силуэт — самолёт. Такой красивый, такой изящный, такой стремительный, такой безмолвный — словно он и мухи не обидит.
Папа над мамой всегда подшучивал: дитя леса, дикарка, оленёнок, лиса — как он её только ни называл.
— А может, ты медвежонок? — говорил он. — Ведь, когда ты была маленькой, в вашей северной глуши водились медведи?
— Да! — отвечала мама. — И волки водились, и антилопы.
В раннем детстве Сильвия всему этому верила. Она хихикала и улыбалась, когда папа приподнимал ей пальцем подбородок и заглядывал в глаза.
— Ещё один зверёныш на мою голову, — говорил он. — Дикое дитя дикой мамаши. Вижу разом и лисичку, и орлёнка. Похоже, я в этом доме единственный человек, носитель цивилизации.
По правде говоря, мама в этих краях прожила совсем недолго, неполный год. Изначально деревню выстроили, когда возрождали здешние леса. Дед Сильвии, мамин отец, работал в лесничестве: деревья сажали, выращивали, при необходимости прореживали, и теперь за околицей темнел один из самых больших лесов Нортумберленда. Но наступили иные времена. На смену людям пришла техника. Лесников поувольняли, и они — вместе с семьями — устремились в другие края, в новую жизнь. Дед открыл кондитерскую на Хитон-роуд. Сюда он так и не вернулся, до самой смерти.
Мама сюда тоже ни разу не приезжала. Только теперь решила ненадолго сбежать из города, заняться живописью. И дочь с собой прихватила.
Сильвия плотнее запахнула воротник. Связи нет. А Максин с Франческой сегодня вечером идут на джаз в клуб «Лайв». Там Микки на барабанах. Его первый настоящий концерт.
Вокруг что-то шуршало, топотало, царапалось. В траве плакал ветер. Зря она, конечно, не надела ботинки. Мама купила и привезла их сюда специально для прогулок. Её голубые кеды потемнели и начали чавкать и хлюпать при каждом шаге. Везде вода: поблёскивает в лужицах на тропинке, струится-искрится в ручьях, что стекают с холмов. Поднявшись выше, она увидела вдали плоскую тёмную поверхность Килдерского озера. К его берегам подступал тёмный густой лес.
Сзади шаги.
Опять этот мальчишка. Колин. Он запыхался. Видно, быстро шёл.
— Смотри, чего покажу! — сказал он.
Она хмыкнула.
— Не хочешь? — удивился он. — Смотри!
Он протянул руку, сорвал травинку, оторвал от неё кусочек, зажал между пальцами, поднёс к губам. И дунул.
Полусвист-полускрежет. Что ж ещё? Все мелкие так делают. Они с Максин тоже забавлялись в детстве.
— Слышишь? — сказал он.
Она промолчала.
— Хочешь попробовать?
Она промолчала.
— Меня брат научил.
На языке вертелось:
— Слушай ещё, — велел Колин.
Он снова дунул: запрокинул голову и выдал звук подлиннее и погромче, с переливами. А потом указал куда-то в пустоту.
— Слышишь? — спросил он. — Слышишь?
— Что надо слышать?
— Они отвечают.
— Кто?
— Птицы. Когда я это делаю, птицы в ответ подают голос. Вот это кроншнеп кричит.
— Да они всё время кричат.
— Не всё. Вот этого слышишь? Обычно он молчит, но мне всегда отвечает. Музыка тут творит чудеса.
— Понятно, — сказала она со вздохом.
— Так мой брат говорит. Он всех может заставить петь. У него и лисы поют, и барсуки, и олени. Тебе сколько лет?
— Что?
— Тебе примерно пятнадцать, да? И ему тоже. А мне всего девять. Я хожу в школу в Хексхэме. А он вообще в школу не ходит.
— И почему ты не в школе?
— Живот болит. И вообще, от школы тупеют. Сама знаешь.
— Да ну?
— Точняк. Там людям мусором голову набивают. Старьём и гнильём. А ты, небось, туда ходишь?
— Хожу.
— Беда мне с тобой. — Он снова свистнул через травинку. — Этому, небось, в школе не учат.
Она чуть не застонала вслух. Ну что взять с ребёнка?
