— Брат говорит: если научиться здорово свистеть, можно позвать любого зверя. Вмиг прибежит.
Она удивилась.
— Волшебная травинка?
— Не только травинка. Тут много волшебного.
Он снова дунул.
Птицы пели, ветер плакал…
А далеко-далеко над холмами снова пронёсся самолёт. Мгновенно и бесшумно.
— Брат говорит, что можно и призраков в лесу увидеть, и мёртвых из-под земли вызвать. Если умеючи.
Она покачала головой. С какой стати она вообще с ним разговаривает?
— Колин, отвяжись, — процедила она.
— И где он на этот раз?
— Кто «он»?
— Папка твой. Он же по всему миру шляется, фотки делает, да?
— Не твоя забота.
— Но где-то же твой папка есть? Не испарился пока?
Она молча буравила Колина взглядом.
— Боишься, что его убьют?
Она покачала головой. Закрыла глаза.
— Не боись. Не убьют.
Когда она снова открыла глаза, он уже спускался с холма к деревне, размахивая руками, словно в танце. Или в полёте. Копна светлых волос посверкивала на солнце.
Она долго смотрела ему вслед.
Потом тряхнула головой: надо же, в братья навязывается! Она никогда не хотела иметь брата. Ну, сестру — ещё куда ни шло. С сестрой, наверно, можно ужиться. На самом деле ей и одной хорошо. В детстве-то она порой мечтала о сестричке. Чтобы она появилась — откуда ни возьмись, прямо как Колин, — взяла её за руку и сказала: «А давай ты будешь моей сестрой?» И они вдвоём, рука в руке, пойдут гулять в Хитон-парк.
Она всё это вспомнила и засмеялась. Дети… они и есть дети. Что с них взять?
Она пошла дальше. Вверх.
Нет связи. Проклятье. Хотя… клин, что ли, на ней сошёлся, на этой дурацкой связи? Как она вообще устроена? Как голос Максин попадает в телефон, когда связь есть? Её голос что — витает в воздухе? Словно пение птиц или вой ветра? А потом втискивается в коробочку под названием «телефон»? Микки однажды сказал, что телефон похож на волшебную палочку. Взмах — и голос уже внутри. Взмах — и эсэмэска вылетела из него, точно птица.
Да, в сущности, волшебство. Но неужели на это способен только телефон? А ухо может поработать волшебной палочкой? А голова? Её ухо и её голова? Она закрыла глаза, наклонила голову, прислушалась.
— Максин, — прошептала она. — Я тебя зову. Максин, я хочу услышать твой голос.
Бре-е-ед.
Ещё неделя в этом захолустье, и крыша съедет напрочь.
Но она вслушивалась — снова и снова. Шептала, звала Максин — снова и снова. Вглядывалась в воздух и понимала, что увидеть воздух невозможно. Это пустое пространство. Ну, разумеется, там не совсем пусто, там полно всякой всячины: ветер, свет, шум, а может, и эсэмэски, и…
— Ты точно свихнёшься, Сильвия, — сказала она вслух. — Причём очень скоро.
Она замерла, подняв руки над головой, растопырив пальцы в воздухе: сейчас она мачта, антенна, волшебная палочка.
— Приём! Приём! — повторяла она.
— Говори со мной, — шептала она. — Я тебя жду. Пожалуйста…
Воздух, казалось, вздрогнул. Раздался глухой грохот, похожий на отдалённый взрыв. Потом ещё один. Тишина. Она вгляделась в горизонт.
Ничего.
Всё. Ждать сигнала, надеяться на связь — дело зряшное.
Она вслушалась в пение птиц, в шелест травы.
Глубоко вдохнула, выдохнула.
Улыбнулась.
— А теперь, Сильвия, — сказала она себе голосом Максин и с интонациями Максин, — успокойся. Подумай обо всём этом с другого боку.
— Ладно, — ответила она себе и Максин. — Попробую.
Она огляделась.
И нехотя согласилась: да, вокруг действительно очень красиво.
Сорвала травинку.
Зажала меж пальцев, дунула.
Кроншнеп отозвался мгновенно.
Она снова дунула.
Снова крик птицы.
— Спасибо, кроншнеп, — сказала она.
Она втянула в себя воздух, ещё немного полюбовалась на красоту и спустилась с холма.
Мама с Андреасом Мюллером сидели рядом на скамье перед его столиком.
— Сильвия, иди к нам! — позвала мама. — Посмотри!
Низкая калитка. На столике чайник с чаем, кувшинчик с молоком, несколько кружек. И те самые камни с подоконника. Только оказалось, что это не обычные камни, а лезвия и топоры, разные древние инструменты. Прежде она такое видела разве что на фотографиях.
— Знакомься, Сильвия, это герр Мюллер, — сказала мама. — Герр Мюллер, это Сильвия.
— А мы уже познакомились. — Андреас протянул руку.
Сильвия эту руку пожала:
— Здравствуйте.
— Андреас о тебе уже всё знает, я рассказала, — добавила мама.
— Так уж и всё? — Андреас усмехнулся, Сильвия покраснела. Все заулыбались.
— А меня он помнит! — сказала мама.
— Как это?
— Он был здесь, когда я родилась. И когда уезжала.
— Ты крошка была. Милашка, как любой пупс. Но вспоминать особо нечего. Родилась и уехала.
— Зато Андреас всё это время жил здесь! Представляешь, Сильвия? — Мама засмеялась. — Даже не верится!
Андреас улыбнулся. С виду старик совсем хрупкий. Он вдохнул поглубже, и воздух тихонько забулькал у него в горле:
— Я в этом прекрасном месте поселился задолго до твоего рождения. Тут мой дом, моё прибежище. Хочешь чаю?
Она села к столу на табурет-чурбак.
Андреас налил ей чаю в кружку. На боку кружки парили стрижи.
Она отпила глоток. Вкусный чай.
Андреас взял один из камней — плоский чёрный камень со скруглённым краем занимал почти всю его старческую, дрожащую ладонь.
