Жизнь с Жауме Вильямари была проста, но слишком серьезна для молодой женщины. Разница в возрасте предопределяла расхождение вкусов и привычек. В отличие от мужа Соледад требовалось видеть и чувствовать ветер, деревья, небо, землю, море, выходить из дому, гулять, не терять связи с природой — словом, жить полной жизнью, хотя бы только физически.
Затворничество Жауме угнетало ее настолько, что вызывало тяжелые приступы удушья. Тот, помня, что жена привыкла к открытым пространствам и благоуханию роз, разливаемому ветряной мельницей по саду в Чапинеро, держал на ночном столике бутылочку розовой воды на крайний случай. Когда Соледад начинала задыхаться, он подносил ей флакон вместо нюхательных солей, и это помогало.
В мрачной мансарде со стенами, обшитыми красным деревом, со стеклянными вставками в дверях, обострились и ее приступы лунатизма. Каждый вечер перед сном Жауме Вильямари запирал входную дверь на два замка, дабы предотвратить опасные побеги жены в бессознательном состоянии.
Он ни в чем ее не упрекал. Как же ей еще себя чувствовать, когда даже он не находит себе места в Барселоне, а ведь это его родной город. Спасаясь от завладевшего Боготой насилия, он вернулся в надежде найти хоть что-то от той Барселоны, которую некогда покинул. Но изменилось все, включая старых друзей. Половина из них вообще пропала без вести. Некоторые эмигрировали в Мексику, Аргентину или Францию, а кое-кого расстреляли за принадлежность к текстильному профсоюзу. Гражданская война унесла не только человеческие жизни, но и чувство общности, единства внутри одного народа. Его Каталония была тяжело ранена и не могла принять своих блудных сынов с прежним радушием.
Вильямари наивно верил, что с легкостью вернет себе то, что бросил при отъезде, однако послевоенный период плачевно сказался на всех отраслях промышленности. Фамильное имущество принадлежало теперь незнакомцам, которые смотрели на него косо и препятствовали любым его действиям. Мечта восстановить потери отца постепенно улетучивалась, а сбережения таяли день за днем. Маленький магазин тканей, оставшийся у него в Колумбии, ежемесячно приносил какой-то доход, но эти деньги, переведенные в песеты, составляли жалкую сумму.
Время шло, и Жауме Вильямари окончательно пал духом. Даже с такой элементарной задачей, как обеспечение собственной семьи, он не справлялся. Его мучил стыд оттого, что Соледад вынуждена трудиться, чтобы зарабатывать на жизнь, да еще и фактически содержать мужа. Он помогал ей в чем только мог, но мог он не так уж много. Разве что доставать в магазинах тончайшие кружева по сходной цене, благо в материях он разбирался превосходно. Однако этим его возможности и ограничивались. Все остальное было результатом мастерства и любви, которые Соледад вкладывала в свою работу. Как-то раз Жауме заметил, что она вышивает с таким тщанием, будто готовит фату для собственной свадьбы. «В каждой шутке есть доля правды», — ответила она спокойно.
Но не экономические трудности более всего удручали Жауме. За четыре года брака Соледад так и не забеременела. Дети его друзей уже достигли отрочества, а он старел без потомства. Хотя его жена никогда об этом не говорила, он чувствовал, как просится на волю ее материнский инстинкт, как ей необходимо ощутить биение новой жизни внутри себя. Он был убежден, что ребенок прогонит облако вечной грусти, омрачающее их домашний очаг, вдохновит обоих на дальнейшую борьбу. Между тем супружеский долг они выполняли все реже, хотя он толком не понимал почему. С почти религиозным благоговением они раздевались и отдавались друг другу — раз или два в месяц. Но отнюдь не потому, что Жауме не желал свою жену, видит Бог, он любил ее всем сердцем. Проблема, если таковая существовала, заключалась в том, что от него не укрывалась известная холодность с ее стороны, и он не хотел ей навязываться. Ее хрупкость казалась почти неземной, и он иногда невольно думал, что избыток плотских утех может ей повредить. Вероятно, такое отношение выработалось у нее из-за того, что он был чрезмерно осторожен и почтителен в период ухаживания. Так или иначе, и в постели Соледад оставалась неприступной. Давала только то, что хотела, — и когда хотела.
Однажды майским вечером, накануне годовщины свадьбы, Жауме пошел провожать жену, когда она отправилась передавать заказчице очередную изумительную вышивку.
Он столько времени провел взаперти, что прогулка подействовала самым благотворным образом — воскрешая полузабытые иллюзии. На какой-то момент он почувствовал, что способен дать счастье Соледад, а заодно и себе. Люди вокруг смеялись и продолжали жить вопреки всем неурядицам и лишениям. Человеческое море увлекало их за собой, и это не только его не раздражало, но даже, напротив, умиротворяло.
Оставив фату в вычурно обставленной квартире, они пошли дальше куда глаза глядят. Пересекли площадь Каталонии, минуя экскурсионные группы и лотки со всякой всячиной, свернули на улицу Пелай и вскоре остановились перед универмагом «Эль Сигло».
— Ты никогда у меня ничего не просишь, Соледад.
— У меня все есть.
